Мать его


Сижу я вчера дома, никого не трогаю. И вот понимаю, что у меня горло болит. Ну я такой иду к комодику, достаю какую-то пшикалку и ебашу так так, что чуть глаза не вылазят орошаю свое горло едкой гадостью. К вечеру оказывается, что у меня еще насморк и температура. Короче, сегодня я сдаю жилищное право в колледже, а потом сразу еду к врачу. Ждал своей очереди я черт знает сколько. Не по записи был - по знакомству. Поскольку пинал хуи было нечем заняться, уткнулся в телек, висящий на стене. В отделении куча детей, на экране Джерри убегает от Тома. Появляется этот грозный пес-боксер, колотит как следует бедного Тома. Потом Том пытается сманить собаку куском мяса, а Джерри этому противится, становится перед псом и... зигует. Да, именно так.

Я думаю, сие наблюдение старо как мир, но меня все равно потешило. Фотографии я именно той не нашел, зато обнаружил другую, еще более компрометирующую.

Да, и теперь я сижу дома до конца недели, на учебу не хожу. Нос капаю.


Открыть | Комментарии 60

Портной из Милана (МП - 3)


    Ввиду того, что тема тура не обозначила, какую должность должен занимать автор, повествуя о грядущих переменах - владельца, тренера или же функционера, то статья эта затронет все аспекты жизнедеятельности футбольного клуба «Милан», исходя как бы от абстрактного всевластного портного, который способен одним взмахом руки перекроить команду, родить болельщика и подкупить судью. Вы узнаете о том, почему бедный президент лучше богатого президента, к чему приведет сожжение футбольной федерации Италии в 1908 году, кто такой Гоззини Армандо Маццони Стефано и что общего у Бориелло и Мальдини.

Президент

    Век глобализации, новая философия менеджмента и дешевые кукурузные хлопья давят на футбол необъятным грузом. Все это массовое производство, пропаганда, реклама, насилие и желание заработать превращают игру миллионов в дикого зверя, запертого в крохотной финансовой клетке, который был бы рад выбраться, но слишком велико желание подтереться зеленой купюрой с портретом Франклина. А там, на безденежной свободе, сделать этого не выйдет.
    Тут же возникает вопрос: футбол - игра миллионов фанатов или миллионов долларов? Вопрос последних нескольких декад, мучающий умы энтузиастов, продавцов холодного пива и букмекеров. Как нестранно, ответ на него такой же двоякий, как и на вопрос о курице и яйце: и то и то подходит.
    Толстосумы, у которых деньги торчат из самых разных интимных мест, скупают футбольные клубы, как некие украшения, стоящие в списке между очередной стометровой яхтой и новым Корветом. Клуб - это всего-навсего попытка повысить собственный престиж. По важности для владельца он стоит вовсе не на втором месте и даже не на десятом, а далеко-далеко на задворках ларьков прессы и заводов жевательных резинок. Нет спортивного энтузиазма у этих людей, бескорыстности. Все они хотят лицезреть победы, но не из чистой любви к команде, а из рентабельности, успешности инвестиций.
    «Политика - это игра, а футбол - большая политика». - Сказал когда-то медиамагнат Сильвио Берлускони, президент «Милана», а так же премьер-министр Италии. Человек такой же денежный, как Глейзеры или Абрамович, невысокого роста, лысоват, обладающий прекрасным чувством юмора и, судя по периодически всплывающим новостям, отличной потенцией в его-то возрасте.
    При правлении Дона Сильвио команда достигла самых больших высот, предоставив городу Милану на пару с «Интернационале» статус самого титулованного футбольного города планеты. Казалось бы, за что можно точить зуб на такого-то человека? Тем более, что, по сути, всеми делами команды озадачен Галлиани, а не сам президент лично.
    Признаться честно, любит Берлускони внезапно объявить себя великим футбольным экспертом или же поддаться банальным прихотям внутреннего «Я» и сделать какую-нибудь глупость: назначить тренером Леонардо, поставить дурацкие задачи, купить Рональдиньо по прихоти, а затем продать его, уволить Леонардо… И это только лишь за последние годы. Иногда прямо-таки появляется внутренне желание сменить его на какого-нибудь больного футболом функционера из Чемпионшипа, дабы тот навел порядок в команде или хотя бы образумил старикана.
    Безусловно, смена президента - очень условный шаг, который, к тому же, еще и трудно реализовать, так что его можно отнести в разряд мечтаний. К тому же, сменить президента-богача на другого президента-богача - сущая глупость. Но хотелось бы энтузиаста, которых сейчас нет. Закончились, все. Беда…

История


    Вторым пунктом путешествия по «анриал ченджинг» будет история клуба. По сути, если портной таки всевластный, то и этот аспект жизни футбольной команды можно затронуть. Соорудить машину времени и отправиться в прошлое, дабы изменить ход событий. В честности, помешать футбольной федерации Италии вводить запрет на легионеров, дабы избежать создания наипринципиальнейшего соперника россо-нери, «Интера». Что будет тогда?
    Бесчисленные победы, редкие противостояния с одним лишь только «Ювентусом», очки в турнирной таблице и никаких проблем на сто с лишним лет. Свой собственный стадион, ни с кем не поделенный, кучи трофеев и совершенная тишина, без конкуренции, усталости и нервов. Бесплатные консервы, розы и выкрики «Браво федерация!» Во всем городе - одна футбольная команда, играющая в высшем дивизионе.
    Впрочем, хорошо ли это? Позитивно ли отсутствие конкуренции сказалось бы на уровне игры? Безусловно, нет. Именно дышащий в спину «Интер» делал «Милан» сильнее. Хотя, порой команды менялись местами: уже россо-нери приходилось дышать в затылок своим извечным соперникам.
    Так что, целесообразность в перекройке исторических сведений, как только портной добрался до смой сути, тут же отпала. Семья Моратти может спать спокойно, ибо до сих пор им есть, чем владеть, на что наедятся и чем гордиться.
    Впрочем, «Интер» - не единственная глупость на пути «Милана». Если отбросить проскакивающую в тексте несерьезность и ребячество, окунувшись в некие реалии сегодняшнего дня, то многое стоит поменять в истории клуба (как в новой, так и в прошловековой).
    Память сразу же посещает уход Шевченко, например. Хороший был парень, многое сделал для клуба. Второй бомбардир после Нордаля. А сколько болельщиков на Украине у итальянского клуба-то появилось. Футболист и для страны сделал немало. После его рассвета Украина - не только братья Кличко и Чернобыль, но и Андрюшка.
    Затем к исправлению напрашивается еще один трансфер - Кака в Реал. Пусть клуб и был в долгах, которые нужно было срочно покрыть. Пусть Изексон несколько понизил уровень игры в сравнении с 2004 годом, пусть сумма за него была предложена немалая, но к тому времени именно бразилец больно уже сильно въелся в сердца фанатов. Зря, зря его продали.



Игра

    Если быть откровенным, «Милан» никогда стабильностью не изобиловал. Не важно, полвека назад или пару лет, клуб всегда оставлял надежду, как на победу в чемпионате, так и на третье-пятое место. Никогда в нем не было монументальной уверенности, никогда он не ассоциировался с постоянством.
    Грандом «Милан» был всегда, но у болельщиков было скомканное предчувствие, будто вот-вот что-то треснет. Но пока - хорошо, что не трескается. Во всяком случае, по четырем играм сезона судить сложно. В Серии А россо-нери не блещут, а в Лиге Чемпионов отстояли против «Барсы». Впрочем, полным провал подобное не назовешь, ведь клуб находится все еще на плаву.
    Кроме всего, лазарет, которому будет посвящен отдельный пункт сегодняшней программы, заполнен до отвала. Там потчевают Ибра, Пато, Робиньо, Мексес, Пиппо… И список не полон.
    Да и сыгранности в команде пока еще нет. Это вызвано скорее не безрукостью тренера, а попросту трансфертной компанией: люди ушли, люди пришли и абсолютно естественной выглядит некая расслабленность на поле, легкая расхлябанность.
    Так что остается только ждать. В конечном итоге, удить о игре глобально возможности не представляется, ибо это крайне ситуативное явление. Сегодня команда играет на отлично, а завтра еле набирает бал по десятибалльной шкале.

Лазарет

    Еще будучи игроком «Милана», Кака заявил, что в любимом клубе он крайне долго восстанавливается после травм и виной тому медики. А, мол, бразильские врачи, то бишь, врачи его национальной сборной, в несколько раз лучше выполняют свою работу и позволяют крайне быстро реабилитироваться игрокам после серьезных повреждений.
    Безусловно, глупо валить все вину по забитому лазарету на докторов миланского лагеря, но иначе подобное не объяснишь. Не может же быть у команды на протяжении последних лет пяти хрустальный состав… А впечатление создается именно такое, поскольку автору даже сложно вспомнить, когда команда выходила на поле в полном составе, чтобы на больничной койке не лежал ни один игрок, а лавка запасных трещала от звезд.
    Всегда кто-нибудь да уляжется в кроватку с вывихом или растяжением, вместо того, чтобы сыграть в дерби Делла Мадонина или против «Лацио», например. Такое положение дел радовать не может, но главный врач клуба, обладатель по настоящему длинного имени, Гоззини Армандо Маццони Стефано не менялся весьма давно, а это значит, что руководство он удовлетворяет полностью.
    Однако, не портному судить о вопросах медицины. Ведь точно никто не знает, что там твориться в дебрях красно-черной жизни.

Молодежка

    Не смотря на то, что Дон Сильвио бывает скуп на монетку, он так же и частенько раскошеливается, делая громкие приобретения. В общем, противоречивая личность. Чего только стоило «Милану» подписать Ибрагимовича, который таки принес пользу клубу. Эль-Шаарви, молодой талант, так же выходит на поле, пусть он и совсем мальчишка. Пато, бразильское приобретение, впервые отличившийся за «Милан» в ворота «Динамо», в товарищеском матче (который был посвящен восьмидесятилетию киевского клуба) уже просто звезда.
    Знаете, что рознит тех игроков с Бориелло и Мальдини? Те - купленные футболисты, а эти - взращенные в молодежке клуба. И, пожалуй, второй добился высот неимоверных и уже успел покинуть футбол, а первый подавал весьма впечатляющие надежды, но так и не сумел забраться на пьедестал всемирной славы. Были ли другие игроки, воспитанники «Милана», за последнее время?
    В любом случае, это тот клуб, который делает ставку именно на трансфертную политику, а не на собственные кадры, чем в общем-то сам себе и усложняет жизнь. Нельзя сказать, что вырастить свое намного проще, чем купить у другого, но молодежка не только ведь наделяет мальчишек умением играть, но и сеет в них зерно клубного патриотизма, которого зачастую не хватает футболистам. Особенно тем, которые любят деньги.
    Политика «Милана» в кадровой сфере склонна сдавать молодых игроков а аренду, где бы те могли набираться игрового опыта и показывать определенный класс. Если же подобного не происходит, то зачатую такие ребята попросту продаются, так себя глобально и не проявив, может быть, даже не раскрывшись.
    В итоге, потраченные деньги, уйма времени и совершенно ничего взамен. Правильно ли это? Конечно нет. А главное - есть, с кого брать пример. Чего только стоит непобедимая «Барселона» с их железобетонным составом и слаженностью игры.

    Пожалуй, и закончим на этом. Думал автор, что еще можно потеребить в «Милане», но так его головушка не нашла ничего дельного, что могло бы повлиять тем или иным образом на стратегическое развитие клуба. Так-то.


Открыть | Комментарии 23

Стадион Реала затопило


Вы поверили? На самом-то деле это все грандиозное наебалово попросту замануха. Ну, чтобы вы, выпучив глаза, с высунутым языком открыли пост и озарили свой рот адским матом обратили внимание на изложенный ниже текст. Прием стар, как мир, а деваться вам все равно некуда, ибо вы ведь уже зашли.

Для начала соболезную себе лично и всем остальным болельщикам Милана, ибо игра оставляет желать лучшего.

А теперь к самому главному: скажите, никому вдруг не нужны плоды продажной писанины журналистской работы? А то я какбэ пытаюсь занять себя каким-либо видом условно-творческо-литературной деятельности, но пока ничего путнего на просторах инета не нашел.

По сути, могу писать статьи на разнообразную тематику в короткие сроки. Для изданий или интернет-ресурсов - не столь важно. Если вдруг у кого-то есть "связи" в этой сфере, я бы поработал.

Премного заранее благодарен.

ОПОП


Открыть | Комментарии 20

Отпечаток Командини (Мастера Пера - 3)


    Биография любого человека потенциально может удостоиться книги, но куда чаще простые смертные получают всего лишь скромную эпитафию на собственном гробу. Только по-настоящему выдающиеся личности ожидают увидеть двухтомник собственного жизнеописания на магазинных полках и ожидания их зачастую оправдываются. Справедливо это или нет - судить не нам, но попытку исправить подобную оплошность предпринять можно. Встречайте наверняка малоизвестного вам, но памятного Командини.

    Мальчиков, родившихся 18-ого мая у католиков обычно называют Феликс, Иоанн или Эрик, но не все семьи придерживаются церковных традиций, отчего в родильном доме города Чезена, в провинции Эмилия-Романья только что родившемуся мальчугану дали имя Джанни.
    В далеком 1977 году никто и представить себе не мог, что этот пухлый малыш станет знаменитым футболистом, будет играть в нападении самых разноуровневых итальянских команд, оставит след в истории великого Милана и успеет окончить карьеру к 29-ти годам, сказав напоследок: «Я оставил футбол потому, что с ним что-то неладно».
    Но давайте не будем торопить события и вернемся в пылающее спортивной манией детство мальчишки. Точно неясно, что заставило обратиться юное дарование в религию футбола, учитывая, что он жил в городе, где почти все население занимается либо ремесленничеством, либо сельским хозяйством. Однако, факт остается фактом: Джанни Командини обзавелся бутсами, присмотрел шорты попросторнее, футболку получше и отправился на просмотр в местную футбольную команду - Чезену.
    Клуб, основанный в 1940-ом году, заядлый житель Серии B, не разу не отведавший вкус чемпионства, без особых амбиций и надежд, был рад принять в свою скромную семью талантливого молодого человека, не желающего больших гонораров, перспективного и отданного любимому делу.
    Тягостные тренировки, первые голы, легкие травмы - Командини стал на обыденный для каждого футболиста путь спортивного самосовершенствования. Судьба распорядилась таким образом, что парень оказался игроком передней линии, центральным нападающим. Усердная работа над собой - и вот он уже играет за основу Чезены. Хотя, «играет» сказано грубо.
    Первый сезон в команде, пришедшийся на 1995-1996 года, Джанни просидел на лавке запасных, выйдя на поле лишь однажды - на замену. Его команда тогда заняла десятое место в общей таблице, имея в конечном итоге 49 очков и все еще не претендуя на выход в столь желанную и максимально прибыльную Серию А.
    Руководство клуба, посчитав нецелесообразным держать у себя такого футболиста, продали бедолагу в Монтеварки, заставив его съехать в Тоскану. Командини отбегал за команду Серии С 28 матчей в которых забил всего три гола (и это будучи форвардом). Неизвестно, что именно оттолкнуло парня в новоиспеченном клубе, но уже в следующем году он вернулся в родную Чезену.
    Сменив коллектив, Джанни не удалось сменить турнир: Чезена слетела на уровень ниже в предыдущем сезоне, отчего молодой футболист так и остался топить собственный талант в недрах Серии С, борясь за выживание с прочими футбольными «мальками» Италии; впрочем, на этот раз он был куда менее обеспокоен собственным положением в команде: он играл значительно чаще прежнего и весьма умело заколачивал мячи в ворота соперника.
    Еще в 1998 году Чезена и Виченца, тогдашняя обитательница Серии А, оформили трансферт Командини, но специфика условий заключалась в том, что парню придется еще один год отбегать за родную, воспитавшую его команду.
    В общем, задержавшись в Чезене на два сезона, Командини успел двадцать раз отметиться в воротах соперника, проведя на поле 62 матча. Клуб вернулся на прежний уровень, но выше 13-ого места в турнирной таблице подняться не смог; в данном случае ответственность за весьма среднюю игру команды полностью перекладывать на одинокого Джанни нельзя: он делал все, что мог.
    Стоит отметить, что парня перманентно беспокоили травмы. Он не был хрупким игроком, жертвой вездесущих защитников, но все же изредка посещал лазарет. Нельзя сказать, пагубно ли это влияло на его карьеру: пока что он играл, понемногу восходя к пику собственной славы.
    Национальная сборная, ряды которой футболисты обычно пополняют после 21-ого года, не смога принять в свои объятия парня и ему пришлось довольствоваться Италией U-21, но даже этот уровень предоставлял ему неоценимый опыт и приоткрывал тернистую дорожку в основной состав Скуадры Адзуры.
    На рубеже тысячелетий все еще молодой, но уже состоявшийся форвард таки исполнил условия заключенного ранее контракта и переехал в Виченцу, но к тому времени коллектив, заняв в предыдущем сезоне 17-ое место, позорно вылетел в Серию В.
    К тому моменту Джанни Командини товарищи по команде, тренера, руководство и, что немаловажно, болельщики воспринимали уже как крепкого игрока основы, не требующего затяжного «вхождения» в коллектив, не требующего адаптации, профессионала. Он был в отличной форме и играл стабильно хорошо. Результаты нападающего в сезоне 1999-2000 говорят сами за себя: первая строка в списке бомбардиров Серии В с двадцатью мячами  в 34-ех играх и выход Виченцы в высший дивизион с двадцатью победами в активе.
    Кроме того, 2000-ый год остался в памяти нападающего ввиду европейского первенства среди сборных U-21, где Италия принимала участие, а сам игрок в девятнадцати матчах наколотил 6 мячей, будучи вторым форвардом, выступая подмогой Николо Вентоле. В субботнем финале итальянцы встретились с чехами. Матч окончился в пользу команды Джанни со счетом 2:1. Евро служило квалификацией к летним Олимпийским играм в Сиднее, куда должны были пройти первые четыре команды турнира: Италия, Чешская Республика, Испания и Словакия.
    На Олимпийские игры сборная приехала во все оружия: молодые Пирло, Гаттузо, Дзанетти, Аббьятти, Дзамбротта и Амброзини. Итальянцам удалось выйти из группы с первого места, но уже в четвертьфинале они уступили сборной Испании, пропустив всего один мяч от Габриэля Гарсии, воспитанника Берселоны.
    Было бы странным, если бы столь одаренный молодой человек остался без внимания грандов итальянского футбола. Естественно, за его скромной карьерой следили «верхние» команды чемпионата, изучали потенциал, выжидали момент и рассчитывали на реальную выгоду.
    Первым подал голос Милан. По окончанию чемпионского сезона Джанни Командини покинул Вичензу и, принесши клубу 20 биллионов лир (1 EUR = 1936,27 лир), оказался близ озера Комо, все в той же северной Италии. Конкуренция в команде с таким размахом, как Милан, нешуточная, впрочем, именно этот период стал самым ярким в жизни футболиста.
    На поле за весь сезон футболист вышел тринадцать раз, но по-настоящему знаменательным матчем в его карьере стала игра 11 мая 2001 года (неделя до его двадцати четырехлетия). В клубе царил легкий хаос, поскольку красно-черные, чемпионы позапрошлого сезона, застряли на пятом месте на пару с Интером и боролись за попадание в Лигу Чемпионов. Страсти еще более накаляло предстоящее миланское дерби.
    Чезаре Мальдини, новоназначенный тренер команды, последние несколько матчей в нападении выставлял Андрея Шевченко, находящегося на волне собственного успеха и рослого Оливера Бирхоффа, но в дерби он решил поэкспериментировать и на поле с первых минут матча оказался Джанни Командини. В воротах черно-синих он отметился дважды, внеся свой вклад в легендарную победу с разгромным счетом 6:0.
    Впрочем, это были единственные два гола молодого футболиста за год что не очень позитивно отразилось на его будущем. Даже не смотря на то, что к концу сезона он все чаще выходил на газон (пусть речь и идет о заменах), летом Командини был продан в Аталанту. Стоимость траснфера составила 30 биллионов лир - самое дорогое приобретение клуба.
    Новый коллектив значительно уступал по амбициозности предыдущему, но с другой же стороны, в средней по уровню команде, постоянно играющей в Серии А, у Джанни было больше шансов завладеть местом в основном составе. Верно, это и послужило стимулом для перехода. На парня делали ставку.
    В сезоне 2001-2002 он забил всего четыре мяча, никаким сверхъестественным образом себя не проявил, но все же остался в команде и на следующий год. Аталанта тогда заняла девятое место в турнирной таблице, не дающее ей ровным счетом ничего: ни участия в европейских турнирах, не чемпионства, не вылета в иной дивизион. Следующий сезон Командини отметил десятью выходами а поле, но так и не смог помочь своей команде остаться в Серии А: оказавшись на 14-ом месте, Аталанта боролась с Реджиной за возможность находиться в Сериале, но упустила победу. Счет был 2-1.
    В январе 2004 года, играя на прежнем, далеком от совершенства уровне, футболист отправился в аренду в Дженоа на полгода. В Генуе он отметился всего однажды и уже летом снова стал в ряды Аталанты. Тренер клуба, имея укомплектованный состав, не мог позволить Джанни постоянно выходить в основе, но и не хотел лишать его игровой практики полностью. Очередная аренда - теперь в Тернану.
    Там Командини так же всего лишь раз озадачил противника голом. Отсутствие результативности все снижало доверие тренеров и уж тем более убавляло любовь фанатов. Футбольное будущее Джанни ставилось под вопросы журналистами, аналитиками и, что самое печальное, им самим.
    В 2006 году, в возрасте двадцати девяти лет, футболист сказал футболу: «Нет». Аргументы были просты и понятны: травмы и неудовлетворительное физическое состояние заставили мужчину повесить бутсы на гвоздь.
    Джанни Командини уехал в Чезену, где открыл собственный клуб; там бывший футболист выступает ди-джеем, абстрагируясь от спорта как такового. Он до сих пор играет за аматорский клуб Полиспортива Форче Винье, основанный его отцом Паоло в 1983 году, стрижет газон на лужайке собственного дома и мило попивает молочные коктейли в местных кафешках.
    Скромный и неизвестный большинству, выветрившийся из памяти тысяч болельщиков, не имеющий русскоязычной страницы на Википедии, сомнительно-прославленный Джанни - пришел, забил и ушел. Прощайтесь, друзья.



P.S. Попрошу судей обратить внимание на то, что русскоязычной информации про этого игрока на интернет-просторах фактически нет.


Открыть | Комментарии 14

Попизделочка (после первого тайма)


Не знаю, как вы, но почему-то я ложил клал на Шахтер и сегодня смотрю Барса-Милан, опоп

Ждем-с, очикуем-с, жаждем-с.

МАТЕРИАЛ ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЙ НА БУДУЩЕЕ

Форца красно-черные, че

ДОПОЛНЕНИЕ:

То ли я дурак, то ли лыжи не едут, да

Это у Милана тактика такая: мяч не отбираем, либо выпускаем в аут, либо пасы неточные отдаем, не забиваем, лажаем, допускаем тонны ошибок? Ну а Барса старается, какбэ.


Открыть | Комментарии 21

Затертый до дыр (Мастера Пера - 3)


    Когда вы просыпаетесь с утра и обнаруживаете, что ночью молния ударила в антенну, которую безрукие рабочие установили на металле, не сделав изоляцию. Когда вы включаете телевизор, где не идет ни один канал. Когда вы остаетесь за городом с беспроводным модемом, который не тянет видео онлайн. Когда вы сидите без футбола… В таком случае, вам ничего не остается, кроме как написать обзор матча Интер-Милан, что проходил в тридцатом туре Серии А сезона 2000/2001. И ничего страшного, что мой обзор опоздал на десять лет.*



    Еще в пятидесятые года северная столица Италии была поделена на две враждующие части: красно-черную и черно-синюю. Первую в основном составляли рабочие, низшая социальная прослойка, а вторую - люди более состоятельные. Сейчас же футбольные традиции разбавлены отсутствием свободного времени и наличием множества других привязанностей, отчего не все население города заинтересовано игрой миллионов. Впрочем, на значимости дерби это никак не сказалось.
    Зачастую матч Интер-Милан вызывает интерес хотя бы потому, что на поле встречаются две великие команды, обладающие могучими составами, искусной игрой и историей, полной вражды. Сезон 2000/2001 годов не на шутку обострил ситуацию, поскольку оба коллектива «сели в лужу» и уже к тридцатому туру стало ясно, что бороться составам придется за четвертое место в таблице, как за путевку в плей-офф Лиги Чемпионов.
    Руководство обеих команд незадолго до рокового противостояние сменило тренеров: Марчелло Липпи уступил место Марко Тарделли, ранее никогда не тренирующему гранды, а на смену Альберто Дзаккерони, загубившему сезон красно-черных, пожаловал Чезаре Мальдини, отец миланской легенды.
    К матчу тренеры отнеслись со всей серьезностью, желая выставить наиболее сильные составы, но обе команды имели определенные кадровые проблемы. Ввиду неполадок с защитой Интеру пришлось использовать схему 3-5-2, а у Милана игру не смогли укрепить Массимо Амброзини и мастер стандартов, Звонимир Бобан. Кроме того, Чезаре пришлось сдвинуть своего сына на фланг, дабы прикрыть позицию отсутствующего Франческо Коко.
    Пьерлуиджи Коллина, сорокаоднолетний уроженец Болоньи, отдал свисток и матч начался. Первым атаковал Милан, пройдя левым флангом к воротам соперника и отдав передачу в центр, чем помог заработать Интеру свободный. На третей минуте Сержиньо снова повторил свой проход, навесом обнаружив молодого и перспективного Джанни Командини, который заставил голкипера черно-синих вынуть мяч из сетки.
    Как ни странно, проблемная защита Интера стала ежеминутно проваливаться, а фланговая поддержка оказалась для своей команды обузой. Сержиньо снова принялся за дело, используя удивительную нерасторопность Дзанетти, но забить ему не удалось. Судья к тому времени  успел несколько раз использовать свой свисток, дав возможность черно-синим реабилитироваться посредством исполнения углового и штрафного, но те свой шанс упустили.
    Матч проходил под покровительством Милана. Команда выглядела куда увереннее соперников. Уже на девятнадцатой минуте второй мяч оказался в воротах Интера усилиями все тех же футболистов: Сержиньо и Командини, разыгравших привычную комбинацию. Первый ушел от Дзанетти, переиграл Блана и навесил на второго - тот безпроблемно разобрался с вратарем. Вскоре Шимич получил желтую за фол на Джанни, Милан пробил штрафной, неразбериха у ворот подопечных Тарделли переместила мяч на правый фланг, откуда он чуть не залетел в рамку.
    Спустя еще несколько минут красно-черные снова могли забивать, но Фрей забрал мяч. Интернационале попытался атаковать через правый фланг, однако, защита соперников отыграла на отлично. Тот же фланг задействовали и Дьяволы, снова перекинув игру в центр, но оформить хет-трик Командини помешал голкипер.
    Команды ушли на перерыв. Не смотря на умопомрачительную игру в первом тайме к Милану все же был вопрос, в частности, к невнятной игре Андрея Шевченко, который никак себя не проявил в первые сорок пять минут. К Интеру же вопросов было много больше и Тарделли решил, будто ответить на них сможет Кларенс Зеедорф, выйдя на поле. Общая картина игры в начале второго тайма немного изменилась, поскольку Интер поднажал, однако Вьери в нападении все так же оказался отрезан от средней линии, без возможности оказаться с мячом.
    На пятьдесят третьей минуте Милан заполучил штрафной, реализовать который взялся Джунти. Переправить круглый в ворота пытался Жуниор, но головой до мяча не достал. Фрей, не сумев разобраться в ситуации, упустил снаряд, который в конечном итоге оказался в рамке. 3-0 счет на табло.
    С того момента подопечные Марко Тарделли опустили руки, потеряв всякую нить игры. Их угловой увенчался неуспехом. Сержиньо снова разорвал левый фланг, но в этот раз защита дала о себе знать, отобрав круглого. Шевченко отыскал пасом Командини, но тому не удалось завершить комбинацию. Интер ответил штрафным ударом - мяч улетел на трибуны.
    Неугомонный Сержиньо, который в итоге получил заслуженное звание героя матча, навесил на дальнюю штангу, где Андрей Шевченко наконец-то показал свой класс, замкнув подачу головой.
    Спустя несколько минут на поле оказался болельщик - продукт разъяренных фанатов Интера, но служащие стадиона быстро увели его, тем самым да игре продолжиться. Семьдесят восьмая минута отличилась еще одним мячом в воротах черно-синих: Каладзе, повторив за собратом по команде Сержиньо, овладел левой бровкой и помог Шеве сделать дубль.
    Интер пытался атаковать, но у команды ничего не вышло. Сержиньо, который провел лучший свой матч за сезон, решил отметиться по-настоящему и расстрелял ворота Фрея с линии штрафной, заколотив шестой мяч в поединке. За пять минут до окончания матча на поле оказался Леонардо. Игра приобрела завершающийся характер. Болельщики обеих команд бушевали - каждые по своей причине.
    Победа Милана вывела его на четвертое место, но оставшиеся туры клуб провалил, окончив сезон на шестом месте. Интер в свою очередь оказался на пятом. Обе команды приняли участи в розыгрыше Кубка УЕФА, а чемпионство в Серии А взяла Рома.
    Прошло уже десять лет, хотя события, кажется, происходили только вчера - вот, что значит, эмоциональный отпечаток в памяти, который останется у болельщиков обеих команд навсегда.

Интер: Фрей, Феррари, Блан, Шимич, Дзанетти, Фаринос (Коэ, 36), Дальма, Ди Бьяджио (Зеедорф, 46), Грешко, Вьери, Рекоба.
Милан: Росси, Мальдини, Роке Жуниор, Костакурта, Хельвег, Каладзе, Джунти (Гули, 72), Гаттузо, Сержиньо, Шевченко (Леонардо, 85), Командини (Хосе Мари, 59).

Голы: Командини, 3 (0:1). Командини, 19 (0:2). Джунти, 53 (0:3). Шевченко, 67 (0:4). Шевченко, 78 (0:5). Сержиньо, 81 (0:6).



* Автор знает, что этот матч затерт до дыр отчетами и историческими опусами, но ничего другого для описания доступно не было, а писать отчет о матче, которого не видел - самого себя обманывать. Дотянул до последнего, однако, разрешить проблему с телевиденьем так и не удалось, да и вообще одномоментно скопилось огромное количество проблем. Думал даже сняться с конкурса, но отменил решение, увидев оценки за первый тур. Надеюсь, судьи будут благосклонны и все же оценят текст, пусть автор и написал в какой-то мере не по теме.


Открыть | Комментарии 19

Болото (Мастера Пера - 3)


    Быть может, одаренный читатель предположил, что данная статься является одой болотам планеты Земля, но в таком случае его догадки окажутся ошибочными и уступят жестоким реалиям. Речь пойдет о лыжниках, которые устраивают спортивные микро-революции, бесшабашных экстрималах, вожделеющих погрузиться в поколенную грязь в борьбе за скользкий мяч и комарах, нещадно сосущих кровь из разгоряченных фанатов, болеющих на трибунах.

    Предыдущее столетие произвело на свет не только Интернет, героин и порно, а так же массу других менее увлекательных, но не менее сомнительных вещей. Среди них находится и грубый и брутальный болотный футбол.
    Летние тренировки финским лыжникам приходилось проводить в болотах Пелхесуо, ибо бороздить рельефные горные склоны, лишенные снега, не представлялось возможным, а потребность в поддержании определенной физической формы и надлежащего уровня мастерства всегда присутствовала. Лыжники, ежедневно выполняющие идентичные упражнения, стоя по колено в грязи осточертевших болот, проявили изобретательность.
    Вернее, сделал это некто Эса Ромппайнен. Он, решив стать основателем очередного эктримально-невменяемого вида спорта, предложил играть в футбол прямо в болоте: разбил тренирующихся на две команды, установил ворота, раздобыл мяч и игра началась. Видимо, такой формат тренировки полностью удовлетворял коллектив финских лыжников, поскольку он прижился впоследствии и был неоднократно использован: людям больше нравилось гонять мяч, вооружившись соревновательным духом, чем бессмысленно бегать из стороны в сторону, меряя болото шагами. Эса таки оставил свой след в истории, как основатель болотного футбола.


    Безусловно, никто и представить себе не мог, что такой спорт увлечет ленивого и неподъемного обывателя, ведь он всегда пытается найти поле поровней и аренду подешевле, Но, то ли финны настолько любят грязь, то ли они еще ленивее украинца-диванолежачего и готовы играть на первой попавшейся площадке, будь то болото или пустыня: уже в 1998 году сотрудник муниципалитета небольшого городка Хюрюнсалми, что в шестистах километров к северу от Хельсинки,  по имени Юркки Вяйянен организовал первый чемпионат по болотному футболу, где приняли участие 13 команд.
    Уже через год был проведен первый клубный чемпионат Европы, собравший 69 команд, готовых побороться за Золотой унитаз - главный трофей всех соревнований. В 2000 году болотный футбол еще больше расползся по миру, выйдя за пределы Европы и охватив страны соседних континентов. Он начал приносить все больше средств, возведя затраты на подготовку к одному чемпионату до семизначной цифры. Юркки, которого к тому времени уже прозвали Болотным бароном, учредил клубный Чемпионат мира.
    Он прошел в идеальных погодных условиях на специальном болотном стадионе «Vuorisuo»: проливные дожди окончились за несколько дней до мероприятия и температура воды в болотах поднялась до 32° по Цельсию. Уже тогда среди участников можно было обнаружить русских, любителей шведского стола и голландцев. Сейчас же болотным футболом увлекаются в большинстве стран мира, где присутствуют замутненные, заросшие водоемы. Он укоренился как вид спорта в Китае, Испании, Шотландии.
    Участвующие команды регистрируются (это можно сделать на официальном сайте), делают вступительный взнос, оформляют страховку и придумывают узнаваемую особенность, дабы каким-то образом выделиться в этой промозглой болотной жижице - будь-то прическа или форма.
    Правила игры мало чем отличаются от правил оригинального футбола, а изменения обусловлены исключительно «болотными» условиями всего действа. Размеры поля 60 на 35 метров не позволяют играть полноценным командам, отчего количество игроков каждой уменьшили до шести человек (при том, что весь состав команды представляет из себя кучку любителей в двенадцать особей). Замены производятся без остановки, что непременно сказывается на скорости их проведения - это вызвано малым количеством игрового времени: один тайм длится всего 13 минут. Кроме того, во время игры нельзя менять обувь, а это заметно затрудняет игровой процесс, заставляя крепко привязать дедушкины калоши к ногам еще до начала матча. Штрафная линия составляет пять метров от ворот, хотя вратарь имеет право брать мяч в руки на расстоянии только трех метров. Опять же, ввиду размеров поля отсутствует положение «вне игры», а всевозможные введения мяча (ауты, угловые, штрафные) реализуются руками.
    Данный вид спорта не постигла участь своего прародителя, где долгое время ведущие позиции занимали мужчины и только они могли с гордо поднятой головой выходить на газон, защищая честь любимого клуба. Ввиду политики гендерного равенства болотный футбол охватил и женскую половину населения, разбив проведение чемпионатов на три типа: мужские, женские и смешанные. Последний тип предполагает наличие в команде не менее двух женщин.

 
    Стоит отметить весьма интересный факт: первое время, в период становления болотного футбола, первые места завоевывали финские команды, как родоначальники данного спорта. Но вскоре золото чемпионатов стало доставаться российским командам таким, как «Пенза-центр» и «Спутник».
    В 2005 году Болотный борон отошел от дел, продав права на проведение игр Стюарту Миллеру, англичанину, который привез этот спорт в Великобританию, дабы зарабатывать на английских экстрималах. Количество игроков, ежегодно посещающих соревнования достигло пяти тысяч, а количество команд нередко переваливало за 250. Ввиду коротких матчей проводится по несколько игр в день, что существенно сокращает время проведения всего чемпионата. Если в большом футболе основная часть проходит в течении месяца, то его «болотное» дитя требует всего несколько дней.
    В данном виде спорта все кажется куда легче, чем есть на самом деле. Протолкать мяч к воротам соперника - работа не из легких, учитывая, что противоборствующая команда не спит. Специфика игры априори исключает финты, дальние удары или глубокие пасы, куда более увеличивая актуальность игры головой - в этом и заключается техника футболистов.
    Говорить о том, что болотный футбол ожидает такое же радужное будущее, как и игру миллионов глупо, поскольку он зародился куда позже, в век бескомпромиссных денег и всепоглощающей лености. Перспектива спорта, к огромному сожалению, зависит от возможности на нем заработать; в свою очередь, на возможность заработать влияет количество увлеченных этим спортом людей, а количество людей обуславливается пропагандой, рекламой и элементарной заинтересованностью. Навряд ли обывателю заблагорассудиться пускаться в путешествие, дабы просидеть несколько дней на влажных и холодных трибунах в компании комаров-кровопийц, а по-настоящему бесшабашных любителей адреналина и грязи на Земле не так уж и много.
    Исследование не только статей на тему болотного футбола, но и комментариев к ним заставило появиться здесь весьма занимательному умозаключению: половина украинских клубов очень уж давно играют в болотный футбол с их-то газонами. Впрочем, я и вам желаю хоть раз осчастливить себя и сыграть в настоящий болотный футбол.



Послесловие
    Если вы скажете, что эта статья не подходит по формату конкурсу Мастер Пера, я буду с вами не согласен, ибо пусть болотный футбол и является отдельным видом спорта, но он также и является дитем всеми любимого и единоверного футбола. Кроме того, разве нам определять, где футбол заканчивается? Он велик и безграничен.

Swamp Football. Winners film for the Assignment Online Canon EOS Campaign


Открыть | Комментарии 36

Правила жизни Арсена Венгера


Я родился сразу после войны и, по идее, должен был ненавидеть немцев. Однако когда я пересек границу, то увидел, что в Германии люди ничем не отличаются от нас, они тоже просто хотят быть счастливыми. Я решил, что ненавидеть их очень глупо.

Я француз, но с большим немецким влиянием. Я это чувствую, даже когда смотрю футбол. Вообще, никогда не представлял, что буду всю жизнь жить только во Франции.

Я решил, что самое важное в жизни — иметь цель и стремиться к ней. Все остальное еще хуже.

Где-то в глубине нас живет потребность чувствовать себя полезным, иметь определенные достоинства и возможность их продемонстрировать.

Я мог бы быть политиком, это похоже на тренерскую работу: там тоже важны опыт, умение контролировать себя. В телевизионных дебатах проигрывает тот, кто начинает нервничать. Как только ты становишься агрессивным, ты проигрываешь. Это правило иногда работает и в спорте.

Я за эффективность. Прежде всего экономическую. До 1980-х мир был поделен надвое, люди были коммунистами или капиталистами. Коммунистическая модель не работала, мы все поняли это, но капиталистическая модель в современном мире тоже выглядит ненадежной. Невозможно игнорировать индивидуальные интересы, но мне кажется, что мир эволюционирует слишком медленно.

Однажды я поехал в Венгрию, чтобы посмотреть, как работает коммунистический режим. Вернулся с убеждением, что он никогда не заработает.

Самое главное сейчас — создание единого мирового правительства. Другого пути нет. Возможно, это случится лет через 50, но случится обязательно. Иначе проблемы просто будут переходить из одной страны в другую.

Через 50 лет в Европе будет жить 4% мирового населения. Неужели вы думаете, что Англия сможет жить отдельно, а Франция отдельно? Это невозможно.

Люди продолжают мириться с тем, что 50 человек в мире владеют 40% всех богатств. Разве это приемлемо? Разве можно допускать, что два миллиарда человек живут на два доллара в день? Я не верю в то, что с этим долго будут мириться.

Мы живем в соревновательном мире, и я люблю конкуренцию. Конкурентоспособные люди должны быть вознаграждены.

Во время экономического кризиса в Америке Барак Обама сказал, что больше неприемлемо платить некоторым людям настолько большие деньги. Это первый знак. Я никогда не слышал, чтобы президент США говорил что-то подобное.

Пройдет 10-20 лет,и здравый смысл победит. В соревновательном мире не каждый может угнаться за лучшими. Мы уже признаем, что обязаны заботиться об этих людях. Мы не можем дать им просто умереть на улице.

Необходимо поощрять людей, которые двигают мир вперед, изобретают вакцины, изобретают новые самолеты, работают день и ночь, а не сидят на диване в ожидании того, когда наступит завтра. Однако же такие люди не самые богатые в мире.

Футболисты получают не так много, как некоторые другие. То есть проблема не в них. Даже лучшие футболисты мира зарабатывают очень мало по сравнению с теми, кто получает действительно огромные деньги.

То, что футбол командная игра, делает ее великой. Выигрывать можно по-разному, но общекомандная работа всегда привлекала меня больше всего. Я не очень люблю теннис, но мне нравится Кубок Дэвиса, потому что это командный турнир. Я начинаю любить гольф, когда речь заходит о Кубке Райдера. Это странно, я знаю.

Я не против прагматизма, потому что хороший пас прагматичнее плохого. Вы считаете, что просто выбить мяч куда-нибудь — это прагматично, потому что временами случайно срабатывает?

Надо делать любое дело так, чтобы оно становилось искусством.

Какой смысл жить животной жизнью? Повседневная жизнь становится интересной именно тогда, когда мы стараемся превратить ее в искусство. И в футболе то же самое. Посмотрите на «Барселону».

Жизнь каждого, у кого есть цель, до некоторой степени нуждается в роботизации.

После тридцати лет тренерской работы в любом случае становишься малость сумасшедшим. Ты живешь этим, ты думаешь об этом, выхода нет.

Когда ты голоден, тебе об этом говорит только твой живот. Когда ты голоден до побед, весь организм и вся твоя жизнь кричат тебе об этом.

Быть на вершине — все равно что принимать наркотики. После того как твое тело, твоя нервная система достигают пика, неизменно последует падение. Иначе быть не может.

Спорт — отличный урок. Каждую субботу новый экзамен, и если ты его не сдашь, все скажут, что ты идиот. Не знаю, правильно это или нет — это просто так.

Тренер должен жить как игрок. Если ты проведешь ночь невесть где, выпьешь лишнего и придешь на тренировку разобранным, это конец. Игроки очень требовательны.

В тренерской работе или с оптимизмом смотришь на человеческую природу, или становишься параноиком.

В любой организации встречаются люди, которые, становясь начальниками, начинают всех в чем-то подозревать. Они заканчивают в сумасшедшем доме.

Компания работает лучше всего тогда, когда каждый делает только ту работу, за которую ему платят.

У меня нет друзей среди других тренеров. Потому что в футболе возникают ситуации, когда или ты или он, и всегда есть недоверие. Есть тренеры, которых я уважаю, но дружеских и полностью открытых отношений у нас быть не может.

Между мной и игроками есть дистанция, потому что я тренер. Но должно быть доверие, иначе я не смогу работать.

Одну из главных вещей я усвоил в Японии, смотря борьбу сумо. По окончании поединка невозможно догадаться, кто выиграл, а кто проиграл. Они не показывают своих эмоций, потому что боятся травмировать проигравшего. Это невероятно. Именно поэтому я учу свою команду вежливости.

Я не экстраверт. Не люблю показывать свои эмоции. В моей работе мне пришлось очень быстро научиться их контролировать.

Я не пинаю двери раздевалок, кошек и даже спортивных журналистов.

В Японии есть люди, которые, потеряв утром жену, приходят на работу и никому не говорят об этом. Они не хотят беспокоить других своими проблемами.

Держать переживания в себе вредно. Психологи советуют рассказывать о своих бедах, выпускать их наружу. Я уверен, что иногда плачу дорогую цену за то, что все держу внутри себя.

Когда проигрываешь матч, думаешь обо всех тех семьях, которым ты испортил выходные. Это большой груз, большая ответственность. Иногда ее лучше просто игнорировать и быть немного эгоистичным, потому что, если все время об этом думать, быстро сойдешь с ума.

В ЮАР я разговорился с одним кенийцем. Он сказал, что в его стране все бредят «Манчестером» и «Арсеналом». Потом он сказал, что после одного из поражений «Арсенала» от «МЮ» его двоюродный брат покончил жизнь самоубийством. Я подумал, что он шутит, но это оказалось правдой.

Выигрывать трофеи для меня очень важно, но есть кое-что более сильное и глубокое: то, как мы играем и какой политики придерживаемся. Мы не выкачиваем деньги из владельца, и это уважают во всем мире.

Объективная оценка со стороны более реалистична. Но ни одна великая вещь в мире не была сделана без сумасшедшей веры. Все такие дела были совершены людьми, которых считали сумасшедшими. Однако без их идей мир был бы глупее.

Болельщикам «Тоттенхэма» наплевать, как и что мы делаем, им важно только обыграть нас. То же и с «Манчестер Юнайтед». Но среди тех, кто действительно любит футбол, «Арсенал» невероятно популярен.

Англия должна выбирать: или Премьер-лига нужна для того, чтобы готовить сильную английскую сборную, или Премьер-лига нужна для того, чтобы быть первой в мире. Сейчас мы где-то посередине. Это опасно.

В «Арсенале» мы создаем новый мир. Очень важно, чтобы наш путь уцелел — он необходим для молодых игроков, для их развития.

Отношения с людьми, которых ты встречаешь в колледже в 16-20 лет, обычно длятся очень долго. Это наше преимущество перед другими клубами, в которых игроки не растут вместе.

Общая черта успешных команд в том, что у них умные игроки. Необязательно образованные, но способные проанализировать проблему и найти решение. Общая черта всех игроков топ-уровня в том, что они могут адекватно оценить свою игру. У тех, кто объективно оценивает свое выступление, есть шанс. За остальных приходится волноваться. Это справедливо не только для футбола.

Футбольная команда — как красивая женщина. Если вы не напоминаете ей об этом, она забывает, что она красива.

Мы должны выиграть чемпионат. Я знаю, что это довольно неосторожное заявление, но что я могу еще сказать? Если я скажу, что мы можем прийти вторыми, люди подумают, что меня не интересует победа.

Если позволять страху каждый день слишком глубоко забираться в голову, то он начнет определять твои действия, а ты даже не будешь этого осознавать. Вставая с утра, видишь добрые и плохие знаки, и это влияет на настроение весь день. Опасаясь ошибки, начинаешь думать иначе.

Мы проводим значительную часть жизни в подавленном состоянии, иногда не осознавая этого, иногда без причины. В условиях, когда жизнь ограничена и никто не знает, сколько тебе отведено, глупо так много времени проводить в угнетенном состоянии. Когда ты это понимаешь, взбодриться не представляет особого труда. Для тренера, которого каждый пытается толкнуть, особенно важно быть устойчивым и уверенным в себе.

Оценивают не человека — оценивают результаты, которых он добился, а уже исходя из своего разочарования, оценивают человека.

Одним из самых приятных людей, которых я когда-либо встречал, был Жилберту Сильва. Это не помешало ему выиграть чемпионат мира и кучу других наград. На поле он становился животным.

Мы породили монстра. Без всеобщего внимания Руни не может даже пописать на поле для гольфа. Это ненормально. Футболисты не монахи. Нужно понимать, что сейчас игроки живут под давлением, которого не было никогда.

Проблема СМИ в том, что они все время думают только о плохом. Проблема тренеров в том, что они все время думают только о хорошем.

Невозможно контролировать игроков в Лондоне. Остается только быть оптимистом.

Я до сих пор в футболе, потому что люблю по утрам вдохнуть запах свежей травы, пройтись по полю, снова почувствовать себя ребенком, который играет в мяч. Если бы пришлось все время сидеть в кабинете, я был бы другим. Мне нравится смотреть, как игрок прогрессирует, нравится планировать тренировки и видеть, как команда прибавляет. Когда я перестану наслаждаться тем, что выхожу на поле, я наверняка закончу, потому что в этом 90% моего удовольствия от футбола.

Я хочу сделать свою работу в «Арсенале» до конца. Я построил эту команду, я хочу добиться с ней успеха, и если я уйду, я обману собственные надежды. В общем, все просто.

Я не смогу всегда быть на вершине как тренер. Нужно много физических сил, некий животный инстинкт, чтобы делать эту работу. Постепенно это уходит, но ты компенсируешь потери опытом, тем, что глубже понимаешь проблемы, становишься мудрее в отношениях с игроками. Я все равно думаю, что останусь в футболе, возможно, как президент или кто-то еще.

Я не так крепок психологически, как Алекс Фергюсон. В 65 я точно найду себе какую-нибудь другую работу, если только не буду чувствовать себя так же, как сейчас.

Да, я боюсь жизни после футбола.

ОТКУДА СПИЗДИЛ

Не могу сказать, что Арсен глупый человек.


Открыть | Комментарии 33

Твоя маленькая реальность


    Она не отвечала. Сколько я не звонил, до моих ушей доносились лишь отголоски однообразных гудков. Жалкое. Отвратительное чувство. Будто ты кидаешь камни вводу. Будто ты бросил один. Чтобы как-то расшевелить темно-синюю гладь. Бросил и другой. А твои барабанные перепонки потревожил лишь слабая мелодия водного бульканья. Бульк. И ничего. Безграничная тишина. Намек на реальность.
    Телефон выпал из рук. Он упал на мокрый асфальт. Мокрый от дождя или моих слез. Я не знал. Он упал и одномоментно зазвонил. Маленький пластиковый кирпичик на проезжей части. Прямо посредине. Он начал подрагивать. Подсветка то загоралась, то тухла, разрезая своим светом пространство. Вокруг царила абсолютная тишина, отчего мелодия звонка показалась неимоверно громкой. Словно гром. Словно удар. Маленький взрыв у ног. Твой телефон.
Издали стали доноситься звуки приближающегося автомобиля.
    Я присел на одно колено и поднял его. Трясущийся кусок чипов, скрепленных проволокой. Кучу проводков и карт. Я держал в руках трубку. Своего помощника. Своего нереального друга. С намеком на реальность. Мигая, его сенсорный дисплей смотрел прямо мне в глаза. Большой сенсорный экран отливал серым небом, когда потухал. А, загораясь, он открывал моему взору нежно-голубой фон. И маленькую надпись чуть нижу средины.
«Юлия»
    Машина ехала очень быстро. Какая-то спортивная тачка. У нее был включен ближний свет, отчего марку было не разобрать. Издали она отливала желтым. Я еще раз глянул на экран, который в свою очередь снова подмигнул своему хозяину. И все. Дальше был яркий свет. Сильный удар. Чей-то крик. Звон тормозов. Ведь ни каждый день ты увидишь прямо на дороге сидящего человека. А потом темнота. Темнота моей маленькой реальности.
* * *
    Раньше я никогда не просыпался посреди дороги. Наверное. Ведь я точно не знаю. Я никогда не поднимался с асфальта, держась за голову. Которая страшно болела. Подозрение на сотрясение. Опухоль. Гематому мозга. Большая проблема потерянно человека. Раньше я никогда не сидел посреди ночи в кромешной тьме где-то между двумя лужами. Наверное. Раньше я не ощупывал свое тело в поисках переломов. Вывихов. И ушибов. Ведь я точно не знаю. Раньше я не был окружен такими странными силуэтами. Черное на синем. Небо меж веток. Деревья и их тонкие руки. Их мечи. Деревья и их, неизвестно какого цвета листья.
    Раньше я был каким-то Андреем. Я был Виктором. Или Джорджем. Я был Алексом. Я был Антоном. Вадимом. Я был Максом. Или Ромой. Я был Антуаном. Наверное. Ведь я точно не знаю. Я просыпался в семь утра и шел на работу. Я ходил со своей девушкой в кино. Мы собирались с друзьями смотреть в футбол. Наверное. Ведь я точно не знаю. У меня было имя. Моя фамилия. Отчество. Был дата рождения. Номер паспорта. Квартира. Была машина. Или нет. Ведь я точно не знаю. Может быть, у меня было состояние в несколько миллионов долларов. Или  не было ничего.
    Раньше я не сидел в неведении. Я не вглядывался в темноту, пытаясь хоть что-то рассмотреть. Судя по погоде, была ранняя осень. Или средина весны. Когда еще или уже вовсю светит летнее солнце, но его сила уже не та, что была прежде. Или будет в будущем. Когда листья еще не опали, но и не появились. Что-то среднее. Уже не футболка. Но еще и не ветровка.
    Сам я был одет в дорогой пиджак, дорогие брюки. Все – сливочное. Все, как я мог предположить грязное. И рваное. Я был одет в белую рубашку, с неясно какими запонками. На ногах. Как мне казалось, были туфли. Кажется, крокодиловая кожа. Где-то под рукой валялся телефон. Восстановлению, как я смог определить на ощупь, он не подлежал. Выброшенные деньги. Наверное, мои деньги.
    Все мои предположения. Все предположения человека, у которого отшибло память, сводились к тому, что его сбила машина. Меня сбила машина. Просто проехало четырехколесное громило и снесло меня с дороги. А потом водитель, подумав о бесславной кончине парня в костюме. Подумав о моей кончине, он вдавил педаль газа и уехал. Уехал, оставив мое бездвижное тело, гнить прямо посреди дороги. Наверное. Ведь я точно не знаю.
    Жизнь очень быстротечная. Ты все время куда-то бежишь. К своей маленькой цели в своей маленькой реальности. Ты так стремишься что-то заполучить. Пытаешься отнять это у другого. Или самостоятельно заработать. Ты столь усердно бьешься головой о стену, что скоро раскрошишь черепушку. И мозги вылезут наружу. Ты тратишь столько сил, чтобы достичь недостижимого. Ты пытаешься осуществить мечту. Полностью себя обеспечить. Реализовать все на свете. Все свои, даже самые сокровенные желания. Ты – талант заработка. Ты – маленький гений своей собственной реальности.
    И во всей этой суматохе ты ничего не видишь. Будто слепой с палкой, ходишь ты по кругу самозабвения. По порочному и бесчестному, но абсолютно человеческому кругу. И я ходил. Наверное. Ведь я точно не знаю.
    Но иногда надо остановиться. Сказать себе: «стоп». Хватит. Маленькая пауза. Стоп-кран, вызывающий встряску где-то в глубине тебя. Кнопка медленного режима. Твоя последняя надежда, осознать, кто же ты. Именно этот вопрос я и задавал себе, сидя между двумя лужами. Прямо там, воспользовавшись этой случайной паузой между здесь и там. Я просто спросил у самого себя. Просо произнес:
    - Кто я?
    Ответ я услышать не ожидал. Я не ожидал, что откуда-то вдруг донесется жужжание. Некое подобие рева. Только слишком тихо. Будто где-то недалеко летает шмель, размахивая своими крыльями. Но звук становился громче. Он нарастал, постепенно переходя в самый настоящий шум. Очень знакомый. Обыденный. Будь я в большом мегаполисе, я бы нисколько не удивился. Сквозь деревья стал просматриваться свет. Это были два фонаря. Две фары. Белый ксеноновый свет резал глаза, привыкшие к кромешной тьме. Дорога, словно змея, изгибалась. И вот, машина повернула, и ее больше не загораживали стволы с, как оказалось, еще зелеными кронами.
    Я попытался встать, но у меня ничего не получилось. Ноги не болели. Руки не были повреждены. Позвоночник цел. Я просто не мог встать. Будто меня придавило чем-то очень мягким и тяжелым. Будто я превратился в куклу. Человек, набитый ватой. Или какой-то синтетической дрянью. Я так и сидел.
    Дорогой черный джип ехал по дороге. Когда свет фар озарил мою фигуру прямо посреди трассы, машина начала тормозить. До меня бамперу не хватило с полметра. Домоего лица. Как оказалось, белая рубашка была запачкана алой кровью. Мелкие засохшие пятнышки, будто точки усеяли грудь. Запонки были из золота. Или позолоченные. Туфли коричневые. Дорогие. Наверное.
    С минуту машина просто стояла передомной. Водитель даже не выключил двигатель. Я же в свою очередь просто наблюдал за происходящим. Словно посторонний слушатель. Мое собственное немое кино. Картинка.
    Дверь машины отворилась. Водительская дверь. Оттуда выша сначала чья-то нога. Дорогой кожаный сопог. Затем высунулись полы пальто. А после уже и фигура девушки. Среднего роста с длинными каштановыми волосами. Она стояла и смотрела на меня с ноткой опасения в глазах. Будто не могла решиться: стоит ей подходить или лучше залезть обратно в машину и уехать.
    - Кто вы? – Донеслось из ее уст.
    Я молчал. Лишь оттого, что сам не мог верно ответить на этот вопрос. Я просто не знал.
    - Молодой человек, вы меня слышите? – Снова раздался вопрос.
    - Слышу. – Не удержался я. Челюсть немного заболела. – Прекрасно слышу.
    - С вами все в порядке?
    - Много вы видели людей, сидящих на дороге с разбитым носом, у которых было бы все в порядке? – Задал я риторический вопрос.
    - Я вообще впервые встречаю нечто подобное. – Призналась девушка. – Я чем-то могу вам почомь?
    - Я был бы вам очень признателен, вызови вы скорую.
    Девушка замешкалась. Она уже было полезла за чем-то в машину, как двруг остановилась.
    - Давайте, лучше я сам вас довезу.
    - Это было бы неосмотрительно с вашей стороны. – Я сделал очередную попытку подняться.
    - Не посчитайте меня безкультурной. Но, судя по вашей одежде, вы человек не бедный. И на мою машину у вас вдов нет. Так что я все таки подвезу вас до больницы.
    Мне ничего не оставалось, как согласиться. Я поднялся не без помощи молодой девушки и залез в ее машину. В нос тут же ударил запах кожи. Запах нового салона. И дорогой машины. Усевшись поудобнее, я пристигнулся. Судя по местности, жорога предстояла долгая. Еще и погода не очень сопутствовала путешествию.
    - Где мы сейчас? – Решился я на вопрос.
    - Под Киевом. Недалеко от города. Километров тридцать. – Был ответ. – Так как вас зовут?
    - Я не помню.
    После моих слов последовала пауза. Девушка о чем-то думала.
    - Не хотите говорить – не надо. Как вы сюда попали?
    - Я не помню. – Снова раздалось в машине.
    - Это не смешно. – В голосе девушки слышалось легкое раздражение. – Так вы будете говорить?
    - Я бы с радостью. Но я правда не представляю, кто я. Судьба привела меня в то загадочное место неизветными путями. И я очнулся уже там. Без имени. Без работы. И без жилья. Я это я.
    - Вы потеряли память?
    - Наверное. Во всяком случае, только так я могу объяснить свое затруднительное положение.
    - Скорее всего, вас сбила машина. – Заключила девушка. После этих ее слов я стал рассказывать все с того самого момента, как мои глаза открылись. И до того, как их пронзил яркий свет фар ее автомобиля. Выслушав меня, девушка бросила пару реплик в согласие. И дальше мы ехали молча.
    Так бывает. Тебя сбивают прямо на дороге. Ты теряешь память. Ты открываешь глаза. И уже ничего не помнишь. Это нормально. Конечно, в такие моменты можно немного попаниковать. Можно просто впасть в шоковое состояние. Заплакать. Или завершить свою милую жизнь посредствам суицида. Когда у тебя ничего нет. Когда ты даже не знаешь своего имени. Можно наложить в штаны. Можно замереть. Можно просто сильно удивиться. Если у тебя нет квартиры. Нет семьи. Нет прошлого и нет будущего.
    Ты можешь делать все, что угодно твоей душе. Но выход только один. Одна маленькая дверь в жизнь. Твоя защита. Твоя надежда и возможность. Это твоя реальность. Сейчас мой мир состоял из той загадочной дороги в лесу. Из этой машины. В которой мне приходилось ехать. И девушка, что меня везла. Моя маленькая реальность. Личная.
    Ты выстраиваешь ее вокруг себя. Все новое и незнакомое. Все нереальное и неизведанное. Все вокруг тебя проходит через сито твоего сознания. И создает твой собственный мир. Мой собственный мир. У тебя просто нет другого выбора. В подобной ситуации мозг не способен работать иначе. Один логический путь. Создание фальши. Все начинаешь с нуля.
    Машина остановилась у четырехэтажного здания советской постройки. Обитое бежевой плиткой. Оно стояло прямо перед  дорогой. В фасаде больницы горело только одно окно. На первом этаже близ самого входа. Там за столом сидела тучная женщина средних лет и листала какую-то газету. К ней мы и отправились.
    На то, чтобы идти сам я не претендовал, отчего девушке пришлось буквально тащить меня. Где-то за спиной пикнула сигналезация. И замки в машине запечатали двери. Моя новоиспеченая знакомая зашла внутрь поликлиники. Я с ней. Тучная тетка стрепенулась и тут же определила источник шума. Ее взгляд сначала осмотрел девушку, а потом перевалился на меня.
    - Что вам надо? – Спросила заведующая.
    И девушка в пальто стала рассказывать всю нашу с ней историю. Она стала описывать мою маленькую реальность. И у нее неплохо получалось. Тетка, то с удивлением хмыкала, то искренне охала. Но уже через несколько минут я лежал в палате. В белой комнате с пыльными занавесками и пружинными кроватями. Слева от меня стояла тумба советского производства. Из непонятного дерева, что было покрыто неясно каким лаком. Справа – окно. И выбеленный лет двадцать подоконник. Краска успела надуться. То ли отжары, то ли от холода, она пошла пупырышками. И стала отпадать. Слой за слоем белая краска покидала кусок дерева. Я подкавырнул пальцем немного. Отвалился целый пласт крохкого некачественного материала. У меня под ногтями оставались мелкие кусочки засохшей краски.
    Дверь отворилась. В комнату заглянула голова девушки. Из ее уст донеслось:
    - Ложитесь спать. Завтра придет врачь и осмотрит вас. Я же пока побуду тут.
    Я утвердительно кивнул и спросил:
    - Как вас зовут? Вы так и не назвались.
    -Жанна. – Тут же ответила девушка. И с улыбкой на лице закрыла дверь.
    Мое сознание несколько бунтовало против сна. Но усталась брала верх. Мои глаза сомкнулись. В моей персональной реальности. И я впал в глубокую лощину сна. Будто бы прыгнул без снаряжения с откоса и не разбился. А мягко опустился на тонкую шелковую пелену. Я заснул.
    В темной глубине мне казалось, будто надо мной кто-то все время сидит. Та девушка. По имени Жанна. Будто она сидит и что-то шепчет. Что-то говорит. И  ее уст слетают какие-то слова. Намек на нежность. Намек на поддрежку. На понимание. Казалось, она сидит рядом. На каком-то стуле. И пытается донести до меня что-то. Какой-то маленький кусочек своей реальности.
    Я проснулся. Из-за того, что старые занавески пропускали солнце сквозь себя. Их бы двано уже стоило сменить. Они устарели. Перестали выполнят свое целевое назначение. Но все еще висели тут. Может быть, если их поджечь. Если взять зажигалку и поднести ее к этой тряпке. То все станет на свои места. И сюда купят новые занавески.
    Окинув взглядом комнату, я понял, что девушка отсутствует. Но стул, которого раньше в помещении не наблюдалось, стоял у моей кровати. Это наводило на загадочные мысли о реальности моего ночного видения. Но мне пришлось их отбросить, поскольку дверь отворилась. С таким же скрипом, что и вчера.
    - Доброе утро. – Сказала Жанна, заходя в палату. – Я купила вам новый костюм. Новый телефон. И принесла немного поесть. Так как больничная еда сами знаете, какая.
    - Если често, не знаю. – Сказал я, многозначительно посмотрев на девушку. На ней была таже самая одежда.
    - Извините. – Она продолжила. - Сейчас мне пора идти. В телефоне есть мой номер. Если вам что-нибудь будет жизненно необходимо – звоните.
    Я лишь успел улыбнуться в ответ, как дверь захлопнулась. Сквозь грязное стекло я увидел, как из здания больницы вышла Жанна. Сквозь треснувшее овно. Сквозь запотевшую от моего дыхания прозрачную призму, я увидел как девушка села в спортивную машину. Какая-то синяя тачка. Машина завелась. Загорелись стопори. Двигатель был слышен даже мне. На третем этаже здания. Или мне просто показалось. Мне в моей маленькой реальности.
* * *
    Белая лини разделяла асфальтированную дорогу прмерно на две равные части. Я шел немного справа, шаркая и изредка спотыкаясь. Солнце садилось. Но сияющего диска не было видно из-за туч, плотным слоем нависших над дорогой. Казалось, вот-вот хлынет дождь. Я все шел. Кудато в свою собственную реальность.
    Иногда тебе хочется пройтись посредине дороги. Но ты не можешь. Потому, что твое подсознание тебе просто запретило. Даже, если вокруг нет ниодной машины. Даже если есть только ты. Дорога, окруженная лесом. И тишина. Твоя маленькая реальность говорит тебе: нет. Психологический барьер. Твое воспитание. Твоя семья. Их законы. И запреты. Переходи дорогу на зеленый. Иди только туда. Делай все так.
    Ты не можешь ударить человека. Не можешь убить. И никто никогда не говорил тебе, что надо делать, если за спиной стоит маньяк с ножом. Ты – кефир. Молочный напиток социума. Ты свернешься, если тебя перегреть. Ты не знаешь, что делать. Понятие не имеешь. Ты – нажива. Он – злодей. Ты не можешь обокрасть кого-то. Ты не можешь даже сказать человеку правду.
    Меня выписали из боьницы на следующий день, после того, как положили. Сказали, я легко отделался. Сказали, пару синяков и царапин. Не более.
    Я позвонил ей. Этой девушке. И попросил встретиться. Просто так. Буз особой причины. Просто потому, что мне надо ей кое-что сказать. Ведь Жанна – часть моей маленькой реальности. Самый близкий человек на Земле. Единственный человек, чье имя я помню. Часть моего собственного мира. Она, испугавшись чего-то, просто положила трубку.
    Тогда я пошел. Просто прямо. И оказался тут. Я шел быстро и долго. В своем дорогом пиджаке. Который девушка мне поадриал. С телефоном. Который она мне принесла. Вещи, купленные за деньги того парня. Что сидел в спортивной синей тачке. Наверное, он богат.
Я позвонил снова. Она не отвечала. Сколько я не звонил, до моих ушей доносились лишь отголоски однообразных гудков. Жалкое. Отвратительное чувство. Будто ты кидаешь камни вводу. Будто ты бросил один. Чтобы как-то расшевелить темно-синюю гладь. Бросил и другой. А твои барабанные перепонки потревожил лишь слабая мелодия водного бульканья. Бульк. И ничего. Безграничная тишина. Намек на реальность.
    Телефон выпал из рук. Он упал на мокрый асфальт. Мокрый от дождя или моих слез. Я не знал. Он упал и одномоментно зазвонил. Маленький пластиковый кирпичик на проезжей части. Прямо посредине. Он начал подрагивать. Подсветка то загоралась, то тухла, разрезая своим светом пространство. Вокруг царила абсолютная тишина, отчего мелодия звонка показалась неимоверно громкой. Словно гром. Словно удар. Маленький взрыв у ног. Твой телефон.
Издали стали доноситься звуки приближающегося автомобиля.
    Я присел на одно колено и поднял его. Трясущийся кусок чипов, скрепленных проволокой. Кучу проводков и карт. Я держал в руках трубку. Своего помощника. Своего нереального друга. С намеком на реальность. Мигая, его сенсорный дисплей смотрел прямо мне в глаза. Большой сенсорный экран отливал серым небом, когда потухал. А, загораясь, он открывал моему взору нежно-голубой фон. И маленькую надпись чуть нижу средины.
«Жанна»
    Машина ехала очень быстро. Какая-то спортивная тачка. У нее был включен ближний свет, отчего марку было не разобрать. Издали она отливала синим. Я еще раз глянул на экран, который в свою очередь снова подмигнул своему хозяину. И все. Дальше был яркий свет. Сильный удар. Чей-то крик. Звон тормозов. Ведь ни каждый день ты увидишь прямо на дороге сидящего человека. А потом темнота. Темнота моей маленькой реальности.
5 сентября 2010

P.S. Просто очередной рассказ. Читаем, отписываемся. Буду благодарен.


Открыть | Комментарии 7

Диалог MrHeadman vs. VanDerГольц


Здравствуйте, перед вами сейчас находится диалог двух людей тонкой душевной органзиции. Он (диалог этот) весьма интересный, хоть и специфический. Мы с Владом, который в заглавии, как MrHeadman (то есть, Усталый Романтик) решили его сюда кинуть от нечего делать.

М. Трофименков: В конце концов, не всё ли равно, чем торговать: наркотиками, порнографией или сетевой дружбой — всё это торговля иллюзиями.

VanDerГольц: ну да, наркотики и порнуха так похожи.

MrHeadman: обоснуй. тут дело не в здоровье и морали. дело в существе.

VanDerГольц: все зависит от того, как воспринимать наркотики. то, что порнушка - это иллюзия, согласен. наркотики я бы иллюзией не назвал. то есть, концептуально и они могут быть иллюзией, но порно - это запись имитирующая секс, а вот наркотики - это таблетки или порошок, это листья травы, это... для кого-то, наркотики - это целая жизнь.

MrHeadman: а для кого-то порнография - жизнь. и то, и то - альтерэго. иллюзия того, что людям нужно. счастье. переписки в фэйсбуке - тоже самое. иллюзорность мира.

VanDerГольц: хорошо. Макдональдс - тоже самое или нет? кино - тоже самое? пиджак от Валентино - иллюзия стиля - тоже самое?

MrHeadman: смотря как понимать иллюзию. киношки-мелодрамы типа "есть, молиться и любить" - иллюзия. большинство мыльных опер - тоже. ибо иллюзия счастья. ну а шведский арт-хаус - наврядли.

мак? иллюзия чего? иллюзия еды?)

VanDerГольц: мак - иллюзия удовольствия, если наркотик - иллюзия счастья. почему арт-хаусное кино не иллюзия? его даже нет в реальном мире, как такового. только пленочка на бобине. исходя из фразы, все в нашей жизни - иллюзия. ждем рая)

MrHeadman: мак - иллюзия удовольствия? нет. я хожу в мак только потому, что там дешевле, нежели в нормальных кафе и безопаснее, нежели у дяди ашота и тёти нюры.

смотря как подходить к миру. всё зависит от концепции восприятия (все дружненько вспоминаем моё "яблоко"). сходя из тривиальных взглядов на жизнь - порнография, наркотики, российские новости, социальные сети - иллюзорный мир.

VanDerГольц: но ведь мак тоже может быть иллюзией, как ни крути. и все вокруг может быть иллюзией. чье-то превосходство над кем-то - иллюзия, так как всегда найдется кто-то еще круче. любое наше действие, которое впоследствии приносит нам удовольствие (те же наркотики или тот же макдональдс) - иллюзия; особенно, с позиции первоначальных потребностей. короче, забей.

MrHeadman: всё зависит от концепции восприятия реальности. с точки зрения обыденного восприятия иллюзией может считаться то, что заменяет человеку недостающие элементы его жизненного пазла.

VanDerГольц: Влад, я именно об этом. Короче, мне та фраза все равно по-душе.

MrHeadman: ну так да. у каждого всё своё. мне как раз философия кости нравится. он живёт в сложном мире, но умышленно всё упрощает. как американцы)

ну а у нас свои тараканы.

VanDerГольц: Владюшка, мы писатели)

Вот, собственно: http://vkontakte.ru/public23579609


Открыть | Комментарии 17

Остросоциальненько: писатели-пидары


Только что я понял, что педики-писатели в наше время - это куда более круто, чем просто литератор, творец художественной прозы. Но, ради того, чтобы зарабатывать деньги, я не стану геем.
Скажете, я не могу пожертвовать собой ради творческого заработка, ради сладкой жизни? Вовсе нет. Я не могу пожертвовать своей жопой.

Это же.


Открыть | Комментарии 39

Желания, которые сбылись


Товарищи-блоггеры. Прошу несколько минут вашего внимания посвятить моему рассказу, что вышел из-под клавиатуры совсем недавно, а именно - сегодня вечером несколькми часами ранее. Я считаю этот рассказ неплохим шагом вперед. Ваше мнение  мне интересно. Так что, читайте.

    - Я бы взял себе Максима.
    - Неужели, он более грешен?
    - Я подобным не ведаю! - Удивленно воскликнул Сатана, разводя руками. - Да и не я сотворил грехи. Я лишь только Искуситель.
    - И то, верно. - Согласился Другой. - Так почему Максима?
    - Не люблю спортсменов. Обычно, они отличаются от всех прочих беспредельной глупостью.
    - А с чего ты вообще взял, что я с двумя не справлюсь?
    - Ничего подобного я и не думал. Попросту, договор гласит о распределении душ. Если ты еще помнишь, кто ставил на нем печати. - Люцифер скакнул бровями вверх, будто бы заигрывая, но уже через секунду лицо его приобрело прежние строго деловые черты. Он направил свой взгляд куда-то в потолок и размышляюще протянул. - В конце концов, он ведь ничего не значит, не так ли?
    - Каждая душа для Господа значима. - Парировал Другой.
    - Из уст Выдумщика подобное слышу не в первой. Но…
    - Я не выдумщик. Я Творец. И это разница более чем весомая.
    - Выдумщик или Творец - я лично узреть разрыв в понятиях не способен. И попросил бы впредь от темы не отходить. - На секунду молчание заполонило комнату. Свечи в дальнем ее конце, что стояли близ высоких книжных полок, затрепетали своими фитилями, демонстрируя недовольство Хозяина. - Так ты отдашь мне его?
    - Максим - твой, спортсмен - мой. Так выходит?
    - Примерно.
    - Подобный ответ меня не устраивает. Давай ты очертишь его несколько точнее.
    - Да. Выходит именно так. - Дьявол уже было собрался вставать, как вдруг вспомнил нечто крайне важное и снова вернулся в прежнюю позу. - Кстати, пока я не ушел. Как на счет моего возращения?
    Теперь уже лицо его Собеседника озарилось легким злорадством. Как властелин положения, Он надменно глянул на своего бывшего помощника и с тенью небрежности, оповестил того. - Если ты не помнишь, подобный вопрос уже звучал в сей комнате и я в своих соображениях оставался непреклонным.
    - То есть, поделать вовсе ничего нельзя?
    - Условия прежние. - Другой голос зазвучал с привкусом сладостной издевки. - Ты должен всего-навсего прожить одну полноценную жизнь на земле. Прожить ее достойно и по итогам попасть в рай. На общих условиях. Иначе, ведь, как известно, нельзя.
    - Легко говорить тому, кто ни разу там внизу не бывал. - В говоре Люцифера имелась претензия. - Впрочем, более твоего времени отнимать не буду.
    - До встречи.
    - До следующей души. - Ехидно подметил Сатана, вставая с креслообразного стула, обшитого красной тканью. Он гордо прошагал до массивной двери и, уважительно махнув рукой, удалился.
* * *
    Несколькими днями ранее.
    Рабочий день пятницы неуклонно приближался к концу, отчего улицы шумного города с каждой секундой все более становились похожими на муравейник. Люди, одетые в соответствии с осенней прохладой, старались как можно быстрее, выбравшись из душных рабочих помещений, занять место в скрипучем автобусе и оказаться дома перед злосчастным, как сами они считали, телевизором.
    Солнце покидало приделы шумного города, представляя его жителям нечастую возможность сомкнуть глаза в порыве долгожданного сна, лежа на мягкой кровати своей неубранной спальни. Впрочем, никто не стремился придаваться подобному отдыху сразу же после окончания трудового дня и ярким тому доказательством служил Максим Лерой.
    Юрист, после своего очередного судебного заседания, что началось в десять часов утра, а окончилось ближе к четырем и весьма измотало опытного работника правовой фирмы, направил свою персону в один из фешенебельных ресторанов столицы. Какой-то посторонний субъект мог бы с уверенностью заявить, будто Максим проделал все это, дабы расслабиться в умиротворяющей обстановке привычно-бежевого зала, уютно заставленного множеством красочно сервированных столиков.
    Но, на самом же деле, ситуация складывалась таким образом, что молодой человек всего-навсего был наполнен нетерпеливым ожиданием. И объектом этого процесса служила вовсе не юная девица из приличной семьи, воспитанная в лучших традициях советского общества, а старый его университетский товарищ Антон.
    Тот был обременен весьма нелегким прошлым, проведенным в детских коллективах, что стало таковым из-за непривычной фамилии мальчишки - Слуга. Все окружающие - так было в школе и высшем учебном заведении, естественно - частенько посмеивались над товарищем, делая самые разные предположения, касательно происхождения его фамилии. Однако, в действе этом Максим никакого участия не принимал, на чем изначально и строилась дружба одногрупников.
    Первое учебное полугодие, именуемое в народе семестром, соученики окончили равно хорошо, поскольку оба осознавали важность положительного старта в новом месте. Впоследствии же, юриспруденция - ведь Максим и Антон учились в правовом ВУЗе - стала для второго несколько отягощающим элементом его жизнедеятельности, поскольку съедала неимоверное количество времени и памяти, а это молодого человека определенно не устраивало. Тем более, что он с детства занимался велоспортом, так ему нравящимся и горячо им любимым, а путь к получению диплома являлся не чем иным, как успокоительными каплями для родителей.
    Они, конечно, одобряли порывы сына к спорту, но образование считали отнюдь не менее важным, чем физическую культуру и зачастую ненавистно для юноши ставили учебу на первое место. Парень же, явно желающий занимать свое время походами в специально оборудованный зал так удачно расположенный в нескольких кварталах от жилища, поначалу даже пытался противиться родительскому напору, но вскоре понял всю тонкость своего положения и вполне логично предположил, что лучше будет закончить университет.
    Максим же имел несколько иной подход к юриспруденции - он называл эту науку своим увлечением, а в последствии - делом всей жизни. Началось все, когда в руки двенадцатилетнему парнишке попала литература западного автора художественного содержания, что описывала незаурядную жизнь американских юристов, со всеми ее интригами и перипетиями. Мальчишка, не обделенный фантазией, решился связать свою жизнь с фемидой во чтобы это ему не стало, заранее приняв решение следовать заманчивым хитросплетениям юриспруденции. Славно отучившись в университете он понес свой красный диплом сразу же в несколько юридических фирм большого калибра, но везде ему ответили отказом, мотивируя это крайней неопытностью молодого специалиста.
    И, пока Антон тренировался, наматывая круги на велосипеде, Максим лишь только начинал работать в совсем крошечною юридической конторе. Дела обоих шли в гору темпами более, чем удобоваримыми, поскольку талантливый человек, особенно, умеющий применить свою незаурядность, не умрет в безызвестности.
    Вскоре, велосипедист обрел впечатляющую известность в кругах приближенных к спорту, а юрист стал грозой судебных залов и вывел предприятие, где работал, на качественно новый уровень. Судьба, казалось, предоставила себя в лучшем виде и людям совершенно не было на что жаловаться.
    Все еще молодой, но уже преуспевающий адвокат имел в своем распоряжении приличную квартиру в центре города - трехкомнатную, в доме довоенном оттенка голубого, с высокими потолками и прелестно отделанной гостиной. Так же к его имуществу следовало отнести громоздкий загородный дом с фасадом, заполненным статуями древнегреческих богов, что по нынешним скромным меркам, называют особняком. Три иностранных автомобиля также не миновали собственничества, став частью имущества Максима.
    Антон, откровенно говоря, похвастаться подобным разнообразием не мог, но жизнью так же был доволен. Его арсенал факторов хвастовства был куда более ограничен, но личные награды не знали предела, как и признание широкой общественности. Парень уразумел привкус славы, но вовремя от него отвернулся, направив поток молодой энергичности в русло самосовершенствования.
    Максим, обременив себя задумчивостью, сонно поглядывал куда-то вдаль безоконного подвального зала. Пред его глазами плотной кладкой выстроилась стена, выкрашенная золотистой краской, с редкими гравюрами, изобличающими страшный человеческий грех - чревоугодие; как и любой другой ресторан. Само же помещение являло собой заполненный столами прямоугольник, который освещали несколько хрустальных люстр персикового стекла, имитирующих нежные подсвечники эпохи ренессанса. В этой геометрической фигуре была всего одна двухстворчатая дверь массивного характера, что несколько нарушало общую стилистику комнаты, или же предавало ей некую изюминку - посетители точно определить не могли.
    Углы зала были заняты вполне уместными ложе-диванчиками, что ограждались тонкой бежевой - в цвет скатертям - тюлью, близ окончаний которой свисали золотистые рюшки. Сами сидения представляли собой бархатную полосу, нередко обсиживаемую посетителями, любящими уют и спокойствие. К таким относился и Максим.
    Вдруг его внимание оторвалось от разглядывания фигуры уже присаживающейся за соседний столик девушки и переключилось на молодого человека отменного телосложения несколько поодаль. Он держался ровно, словно бы сзади его позвоночник выравнивал деревянный брусок; походка мужчины казалась уверенной, несколько гордой, но движения надменными вовсе не были - в них чувствовалась некая развязность.
    Юрист тут же узнал своего одногруппника Антона и приветственно махнул его ищущим глазам. Те сразу же зафиксировали движение, и стать велосипедиста через какие-то секунды рухнула на шуршащую ткань диванчика.
    - Привет. - Радостно начал спортсмен. - Прости, что опоздал. Только с тренировки.
    - Ничего. - Снисходительно утвердил Максим, пожав руку вновь прибывшему. - Я совсем недолго жду, несколько минут всего.
    В этот момент официантка, чей коричневый передник - один из элементов здешней формы - показался из-за шторки, тихо вымолвила:
    - Простите. Ваш кофе.
    Максим мило улыбнулся и, кивнув, спросил у своего старого товарища:
    - Закажешь себе что-нибудь?
    Тот без какой бы-то ни было задумчивости ответил:
    - Пожалуй. Какой-нибудь некрепко заваренный чай. На ваше усмотрение.
    Миловидная официантка учтиво хлопнула глазами и, оставив одно меню, отправилась принимать другие заказы у только что пришедших. Наступила тишина, подобная затишью перед бурей, но бурей исключительно благостного характера с последствиями теребящими память и неуклонное, врастающее в нее прошлое. Максим, воспользовавшись ситуацией, достал из внутреннего кармана пиджака пачку дорогих сигарил и убедительно-привычно начал дымить, выпуская серые клубы приятного вишневого аромата; глаза его обыскивали друга, пытаясь обнаружить явные отличия нынешнего Антона Слуги от тогдашнего, но перед ним сидела вовсе не подделка, а самый настоящий его сокурсник. Одет он был просто и ненавязчиво, но и разнобоя в белье не наблюдалось: обычные джинсы сменялись голубой в черную полоску рубашкой и напрочь расстегнутым кардиганом.
    - Как дела? - Подал голос Антон, меняя позу. - Давно ведь не виделись. Можно и поболтать.
    - Дела сложновато. Суматоха, по большей части. Всегда оно так. - Начал отвечать Максим. - Дел по горло, разнообразия шагов не миновать, но вот беда: мы, то бежим от скуки, то от нехватки времени бежим.
    Лица обеих посетила понимающая улыбка, а где-то внутри вновь загорелся огонек предельного согласия друг с другом. Антон сказал:
    - Мои дела, в общем-то, аналогичны. По большей части… - Зазвенел телефон, прервавший словесный поток молодого человека. Он напряг брови, демонстрируя замешательство и вопросительно посмотрел на Макса. Тот хлопнул рукой по левому карману темно-синих брюк, потом - по правому и, обнаружив там аппарат, засуетившись достал его.
    - Максим Лерой слушает. - Сказал юрист, прислонив трубку к уху. В ответ раздался мужской голос несколько хриплого содержания. Он оповестил о чем-то молодого юриста и, окончив, распрощался. В общем, разговор тянулся меньше минуты. Под конец лицо сидящего исказилось, причем, дважды. Сначала на нем отобразилась радость, а после к человеку будто бы пришло осознание какой-то ужасающей истины.
    - Все в порядке? - Поинтересовался Антон.
    - Сложно каким-либо образом обозвать мою ситуацию. - Максим все так же находился в ступоре. - Только что звонил клиент. Представитель весьма немалой компании, что возит в Украину автомобили - Фольцвагены. У них есть договоренность с немцами, все условности улажены.
    - То есть, не серые дилеры? - Уточнил велосипедист.
    - В том-то и дело, что нет. - Максим сделал два добрых глотка. - Их юридический отдел - пародия какая-то, а не специалисты - не справлялся. И компания нашу фирму наняла, а подобными вопросами я занимаюсь. В чем суть - сообщить не могу, сам знаешь. Но, условия изменились. Поначалу мне попросту, как впрочем, и всегда, предлагали заранее условленные деньги вне зависимости от исхода дела. Деньги хорошие, но рекорды не бьют, а вот проблема глобальная - с государством нелады. Я, подумав, согласился.
    - Согласился с нашим государством судиться? - Удивление Антон не скрывал. - А выиграть-то возможно такое?
    - Вполне. Почему бы нет? Это все стереотипы, что держава сильнее всех прочих. Надо хорошего юриста иметь - как я, например. - Слова Максима звучали ни без гордости. - Так вот, нынче мне позвонили и оповестили, мол, если выиграю, то половину денег заберу себе от выигрыша.
    - Сумма, надо полагать, не маленькая?
    - До конца жизни хватит. - Заключил юрист, тяжело вздыхая.
    Официантка наконец-то принесла заказ, осведомившись, ничего ли более не хотят посетители. Услышав отрицательный ответ, она ушла прочь, оставляя за собой тонкий аромат цветочной свежести.
    Беседа друзей завернула куда-то за угол и совершенно унеслась из виду. Плутая городскими улицами, она изредка откапывала какие-то частицы прошлого, подробно их изучая. От ее глаза не укрылись почти совершенно забытые сотоварищи, глупые шутки и давно стертые в пыль интриги. Старые знакомые, обладая неограниченным объемом времени, способны полностью воссоздать картину раннего своего бытия - во всей красе.
    Разговор впоследствии описал несколько виражей вокруг некогда присутствующих в жизнях молодых людей девушек и канул в озеро настоящего. Оказалось, что друзья не виделись уже более года, хотя изредка названивали один второму, поздравляя с днем рождения или новым годом. Подобное положение дел молодые люди считали удручающим, но каждый глубоко в мыслях прекрасно понимал, что после этой встречи долго еще товарищи видеться не будут - хоть они совершенно и не против.
    Антон повествовал о своей нелегкой, но весьма сытой жизни - постоянные тренировки изнуряли, собирая последние силы у спортсмена; времени от этого не прибавлялось и выходило таким образом, что мужчина хотел элементарно нормально выспаться, не говоря уже о каких-то других надуманно-важных делах.
    Потребности же Макса не сильно отличались от товарищеских, хотя социально он стоял несколькими ступенями выше. Он также безудержно хотел спать, зачастую засыпая в моменты самые неподходящие. Хотел сходить в кинотеатр на какой-то, недавно вышедший боевик. Хотел купить себе новые рубашки и подстричься. Хотел отдохнуть, выехав на пикник с лучшими друзьями, конечно, которых забрала работа.
    - На все это нужно время. - Подытожил юрист. Голос его стал более развязанным, как и язык. Поскольку друзья, хоть Антон и был спортсменом - решились на отчаянный шаг - заказали себе немного выпить. - А у нас с тобой его нет вовсе.
    - Давай тост за свободное время. За то, чтобы оно у нас появилось. - Предложил Антон, подняв свою рюмку. На фоне всеобщего балагана, который некоторое время назад образовался в помещении, звон стекла оказался почти неслышен. Люди самого разного возраста и внешнего облика наполнили зал - за ближайшим столом сидели две молоденькие девушки, походившие еще на студенток, но из семей более чем обеспеченных. За другим столом находился мужчина за пятьдесят, дорого одетый, в очках с широкой оправой и перстнем на среднем пальце правой руки. Далее можно было наблюдать обширную семью из четырех человек - родители и двое детишек зашли в ресторан поужинать.
    Музыку, чтобы заглушить шум кипящих разговоров, сделали погромче. Окон в зале и в помине не существовало, отчего посетители совершенно забывали о нынешнем часе и в порывах своей болтовни, просиживали за столиками куда более запланированного. Кто-то заказывал себе все больше еды, кто-то желал тратиться только на выпивку. Чей-то ребенок - маленький еще совсем мальчик - во всю рыдал, ведь его одного оставили за столом недалекие родные.
    Максим и Антон, расплатившись за все выпитое - а сумма составила немало - решили, что подходит время расходиться. Они, выйдя из уже душного надоевшего помещения, были рады вдохнуть несколько облачков свежего воздуха прохлады.  Друзья на всякий случай сверили свои номера телефонов, после чего, по-товарищески обнялись:
    - До встречи. - Сказал Антон.
    - До встречи. - Расстояние между соучениками все увеличивалось, шагов друг друга они совершенно уже не слышались, ну душе остался некий осадок ностальгической окраски, но головы их были заполнены совершенно другими своими бытовыми вопросами.
* * *
    Не смотря на весьма нетрезвое состояние, Максим успешно влез в свое автомобиль - Рендж Ровер - и безостановочно добрался до облюбленного загородного дома, где проживал на данный момент. Юрист выполз из машины, предварительно припарковав ту у здания, и зашагал к своему жилищу. Оно представляло из себя грубый костел католической церкви с явно отделенной колокольней; было выдержано в готическом стиле, отсвечивало своими мозаичными окнами и попросту поражало тонкостью вкуса.
    Быстрыми широкими шагами Максим прорезал газон и добрался до входной двери - практически дубовых ворот. Он, сняв сковывающую одежду, натянул на себя домашний спортивный костюм и расположился на скамейчатом диване гостиной. Юрист уже было потянулся за пультом от телевизора, как вдруг глаза его остановились на небольшом шаре, пародирующем бильярдный, где вместо цифры был темный экран - если такой шарик потрусить, загадав нечто или спросив, он давал ответ. Гадательный шар.
    Правовик взял его; перебирая пьяные мысли, он наткнулся на ранее уже обдуманное: «Отчего же так тяжело? Времени совсем нет, уж. Душу бы продал за спокойствие».  Тем временем в его правой руке трясся круглый. Через секунду Максим Лерой остановился это рукотрясение и с улыбкой поглядел на экранчик, ожидая какого-то сигнала. «Быть может». - Высветилась надпись из четких красноватых буков. Глаза юриста округлились - ранее он никогда еще подобных слов не наблюдал на лицевой стороне шара.
    Он принялся вновь его трясти, мысленно интересуясь, в чем же, собственно дело? «Только что вы продали душу за свободу, о которой так мечтали». - Буквы стали куда меньше. Юрист замер, предполагая, что пьян совершенно и все происходящее ему сниться или же мерещиться, что он на самом деле спит в душном ресторане или подвержен галлюцинации.
    Но это все было не так.
* * *
    Спустя месяц.
    - Как же это вы так умудрились-то? - Вопрошал доктор, стоя над белоснежной койкой Антона Слуги. В голосе его слышалось сожаление, завернутое в оберточную бумагу спокойствия. - Позвоночник не так уж и просто сломать. А вы… Да еще и на тренировке. Но это ничего. Операция успешно прошла, жить будете. Вот оно - главное-то.
    На этих словах речь врача оборвалась. Он понимающе улыбнулся - и прискорбно и утешающе. После чего, налив в стакан на тумбе немного воды, удалился из комнаты, оставив велосипедиста в отчаянном, но практически бездвижном одиночестве.
    Тот бегал глазами по всей палате, изучая свое временное жилище: дощатый пол, деревянная оконная рама с где-нигде потрескавшимся стеклом, облупленный подоконник и сдертые некогда голубые обои. Кровать пациента была выдержана в лучших постсоветских традициях, как и прочая мебель в помещении, включая лампочку, лишенную люстры, что свисала с потолка.
    Впрочем, все окружающее никак Антона не огорчало. Его лицо кривило гримасы боли и омывалось бренными слезами по причине совершенно другой. Только сегодня, собираясь на тренировку, велосипедист предчувствовал что-то неладное, что-то мучившее все его существо, но, увы, совершенно не мог предположить, что произойдет именно и произойдет ли что-то вообще. Уже вечером он оказался лежащим на операционном столе городской клиники, где ему проделывали нечто более чем важное - чинили позвоночник.
    Неудачное падение (можно подумать, удачные бывают) привело к неутолимой боли в области спины, которая в свою очередь вызвала крики, которым нет равных, обморок и надломанную душу. Доктора утверждали, будто бы Антон выжить сможет, но ходить, скорее всего - нет.
    Это молодого человека огорчало более всего. Подобное не могло оставить равнодушным никого, даже человека самого скупого на эмоции. Когда ты рождаешься без движения, ты статично живешь и глупо умираешь. Но, полжизни отходив, так сложно вторую ее половину отсиживать, казалось парню.
    Он был готов совершенно расплакаться, измочив своими слезами всю подушку, словно какая-нибудь четырнадцатилетняя особа, которую только бросил ее первый парень. Но подобного не произошло. Свое положение Антон принял гордо, как и полагает маститому спортсмену. Бывшему спортсмену.
    Ведь и речи не могло быть о том, что бы пострадавший продолжал тренироваться - как же подобное-то с не шевелящимися ногами? Но, ставя все на спорт, почти невозможно отказаться уже от своей судьбы. Только таким вот нелицеприятным способом, которые вызывают обстоятельства дела - простая физическая невозможность.
    Антон в своей голове мотал одну за другой идеи, разочарования и былые подвиги. Он размышлял над грехами человека, над своими промахами и удачами. Раздумья молодого человека никоим образом не желали произвести единственный верный вывод, к которому данная ситуация располагала. Бывший велосипедист не понимал, за что Господь так с ним обошелся?
    Поскольку часов отныне было вдоволь, пациент мог спокойной обдумывать все нюансы бытия, располагая, как здравым смыслом, так и эмоциями, которые его переполняли. Чем далее и более углублялся он в дебри своего сознания, тем картинка ситуации казалась ему проще и яснее.
    Теперь у Антона Слуги было предельно много свободного времени. Желание исполнилось.
* * *
    Несколькими неделями ранее.
    Тишина, царящая в холле напоминала берег далекого океана, когда где-то шумит колышущаяся вода и горланят птицы, но атмосфера хранит в себе хрустальную таинственность. Помещение пустовало, что лишь только предавало ему спокойствия - такого настораживающего предвестника скорой грозы. Из-за огромной до самого потолка двери слышался глухой голос, ровно о чем-то извещающий. За ним последовала несколько секундная пауза и двери суда с лязгом и грохотом раскрылись в холл; оттуда повалила толпа народу.
    Шум неимоверной силы тут же наполнил помещение. Отовсюду слышались отрывки хвалебных фраз:
    - Вы - наш спаситель!
    - Непостижимо! Как вам это удалось?!
    - Еще никто с таким блеском!..
    В самом центре круговорота из репортеров, бизнесменов и государственных чиновников шел Максим Лерой - тот самый молодой, перспективный, но уже весьма успешный и авторитетный адвокат. Лицо его окутывала радость, руки несли черный кейс, а барабанные перепонки колыхались в порывах речи окружающих.
    - Прокомментируйте, пожалуйста, свою победу. - Раздался голос журналиста с диктофоном.
    - Без комментариев. Вы сами все слышали. - Ответил кратко юрист.
    - Какова по вашему будет реакция широкой общественности на приговор?
    - Широкая общественность - это вы. - Снова сказал Максим. Хоть его и переполняли положительные эмоции, молодой человек был вовсе не настроен на долгие разговоры  прессой, потому что очень уж устал, сидя на заседании. Единственно, что было тогда ему интересно - это получить свои деньги о отправиться поскорее к себе домой.
    Так все и произошло. Через несколько дней на банковском счете Максима Леройа оказалась весьма приличная, а для кого-то и запредельная сумма денег. Он посчитал совершенно верным и надобным уехать из страны на некоторое время, пополнив свою кредитку и набрав в поездку самые нужные вещи. И дело вовсе было не в вероятном страхе перед проигравшими чиновниками или государством, а лишь в том, что молодой человек совершенно устал и желал как только можно скорее оказаться на теплом пляже страны необъятного юга.
    Для своей поездки мужчина выбрал Италию. Страна эта славилась своей Ривьерой не меньше, чем площадью Пьяцца Бра, но нравы юриста оказались совершенно не простыми и возжелал он хоть и теплые края, но не самые исторически безопасные - Максим отравился на Сицилию. Нельзя сказать, что побывать там было его давней мечтой, но нечто внутри сподвигло мужчину сделать выбор именно в пользу этого острова в Средиземном море.
    Отдых не оказался развратным или компрометирующим, поскольку сложно было представить нечто подобное в той стране - он скорее вышел попросту качественным и достаточно культурным. Лерой посетил несколько исторических памятников, даже съездил однажды насладиться атмосферой близ действующего вулкана Этна.
    Пока молодой человек прохлаждался в Италии голова его никак не могла освободиться от ряда мыслей, касающихся его будущего. Сумма обвалившаяся на сотрудника юридической компании оказалось необъятно большой и вопрос о том, реально ли ее вообще растратить за всю жизнь стал возникать все чаще. То, что работать скорее всего Максим более не будет - хотя бы в сфере юриспруденции - это он предполагал, ведь в свое дело он влюблен никогда не был, не смотря на хорошие оценки в университете и всяческие старания. Да и сама работа утратила свое изначальное предназначение - кормить; она бы только лишь забирал время.
    Максим, поразмыслив, пришел к выводу, что деньги лучше всего будет разместить в банке или же вложить в какой-то бизнес, но более детально о подобном следовало подумать на родине, вернувшись из импровизированного отпуска. Идея на счет работы, а вернее отсутствия ее в дальнейшем все более укоренялась в мозгу молодого юриста и в скором времени он согласился с ней совершенно.
* * *
    Много лет спустя
    Туманная серость дня будто бы специально мешала солнцу увеселить общую картину своим присутствием. Все ожидали, что вот-вот хлынет ливень и в воздухе окажутся заранее приготовленные стержни металлических зонтов, чьи верхушки обтянуты тканью. Но пока ничего не происходило; лишь только ветер, посвистывая, гонял сорвавшуюся жухлую листву по сухой рассыпчатой земле.
    Люди, омраченные случившимся, вышагивали в сторону подготовленного места. Лица их демонстрировали скорбь - иногда искусственную, иногда настоящую. Все были одеты исключительно в черные цвета, совершенно без каких-либо излишеств и украшений; общую обстановку немого траура нарушал маленький мальчик, идущий рядом с мамой - он все время что-то напевал себе под нос, размахивая руками и вовсе не понимая всю важность происходящего.
    Среди этих темных клонов шел и Максим. В руках его потчевал букет желтых тюльпанов, обернутый в зеленую сеточку, на шее красовался черный блестящий даже без яркого светила галстук, а во взгляде плавало непонимание.
    Если бы кто-то из первых страниц поглядел на этого мужчину, что являл собою часть толпы… Его было не узнать: губы Максима превратились в две сухие полосы, обремененные отшелушенной кожей, нос его скрючился, словно поганка, припавшая к земле от больно тяжелой шапки, глаза будто бы стали меньше, а волосы выцвели до совершенно неузнаваемой белизны.
    Бывший юрист передвигался с трудом - каждое движение производил он медленно, будто выверяя, стоит ли вообще в ту сторону шагать. Возраст бил нещадно и понимание этого пришло к пожилому человеку еще до того, как его стали всерьез именовать пожилым; но, увы, поделать ничего со временем нельзя и оно все так же, как и ранее, летело вперед, заставляя морщины все чаще наведывать лицо Макса Леройя.
    Когда все люди собрались близ выкопанной могилы и постамента, где находился отталкивающий деревянный прямоугольник, началась церемония. Первым делом священник провел панихиду, бубня что-то своим влажным гнусавым голосом и размахивая руками над черным гробом умершего. После этого скорбящие сумели попрощаться в последний раз со своим товарищем, хорошим другом и любимым человеком.
    Подойдя к гробу, что был уже изрядно обрамлен разношерстными цветами - и бутоны роз виднелись на фоне всеобщей серости, и пестрые цвета астр, и загадочные лепестки гвоздик, Максим на секунду закрыл свои глаза - сильное его натуру пронзило удивление. Мужчина вовсе не узнал лежащего в ящике человека: тот был неумолимо стар, как бывают стары только лишь больные своим прошлым. Бывший юрист неуверенно положил тюльпаны к гробу и, подождав еще с полсекунды, отошел в сторону.
    Пока прочие скорбящие повторяли друг за другом одно и тоже, Максим одном движением достал из кармана пиджака пачку сигарил. В воздухе уже через минуту образовался вишневый дурман, привлекающий к себе внимание окружающих - люди непонимающе оглядывались на человека, запивающего свою скорбь удушливой серой массой.
    Антон, как впоследствии узнал Макс, на тренировке образом весьма обыденным получил травму - делая очередное движение, он попросту упал, сломав позвоночник. Оказалось, что дела куда более обстоят сложнее, чем врачи изначально предполагали, отчего пришлось делать операцию. Всю оставшуюся жизнь бывший велосипедист ездил на коляске.
    Частенько его проведывали разные врачи, интересуясь состояние здоровья и духа пациента. Однажды, приезжал даже известный американский профессор. Он сказал, будто бы, если бы они не сделали операцию, он мог бы помочь, Антон бы ходил. Тогда несчастный парень стал проклинать всех и вся. Он был обескуражен.
     Такого и врагу не пожелаешь, думал Максим. Ни жены, ни детей у бывшего спортсмена не было. У него даже не было будущего - ни светлого, ни темного. Только былое время, усыпанное медалями за первые места во всяческих национальных и международных соревнованиях.
    Пока Макс, растрачивая свои деньги, нежился на теплых пляжах, останавливал взгляд на высоких шпилях древних мечетей и щурился от палящего солнца пустыни, Антон сидел в инвалидном кресле, смотря из окна на серый двор своего бешеного детства. Дни он проводил в одиночестве, сутками находился в глубинных водоворотах своих чувств, часами раздумывал о прошлом. О друзьях, которых не было, о жизни, которой он так хотел и реальности, настолько явно предстоящей перед ним.
    Курящий в очередной раз набрал в рот горького дыма, умело орудую мыслями в голове и наткнулся на понимание вещи весьма простой: он даже толком припомнить свою последнюю встречу с умершим не может. Этот человек, лежащий сейчас в гробу. Что еще несколько дней дышал. Этот человек, чье умершее тело чудным образом обнаружил почтальон, разносивший пенсии. Человек, который ушел на тот свет просто так - от старости. Когда органы изнашиваются, сердце бьется все медленнее, а организм куда больше прежнего поддается влиянию окружающих факторов - ты просто садишься и вдруг засыпаешь. Как и Антон.
    Максим Лерой припоминал размытый силуэт еще молодого и амбициозного велосипедиста, понемногу удаляющегося из вида в городской суматохе множество лет назад; тот момент был последним разом, как юрист видел своего университетского товарища живым. После этого он более не имел чести встречаться с ним или даже разговаривать по телефону.
    Да и о смерти Антона мужчина узнал практически случайно - вернувшись в столицу, он вдруг почувствовал себя не важно; погодные перепады и резкие смены климата никогда еще хорошо не сказывались на людях пожилого возраста. У человека уже не молодого поднялось давление и он, предполагая последствия подобного самочувствия, тут же отправился в больницу.
    Шофер привез его к зданию в ту же секунду, как к тому самому обитому бежевой плиткой зданию подъехала машина, отдаленно напоминающая автомобиль работников морга. Двое людей вышли оттуда и, открыв заднее отделение, начали умело доставать носилки, несколько провисшие под тяжестью тела, лежащего на них.
    Быть может, совершенно Максим бы не обратил внимания на нечто подобное, повидав на своем веку немало, но белая простыня, чей угол был несколько откинут назад, приоткрыла сухое лицо старика, так явно и больно намекнувшее собой на Антона. В голове бывшего юриста все перевернулось, он схватился рукой за сердце и аккуратно, медленно присел на ступеньки, что волнами образовывали дорогу ко входу больницы.
    Впоследствии же оказалось, что тело покойного старика привезли в морг, откуда оно непременно поступило бы в крематорий и за государственные деньги было бы сожжено, после чего похоронено без свидетелей в глиняном горшке. Подобного Максим допустить не мог и, только он вышел из больницы - а случилось это совсем скоро, так как ничего серьезного со здоровьем его не намечалось происходить - сразу же начал заниматься достойными похоронами товарища.
    Денег у него было много и жадность не сдавливала его, отчего в скором времени подготовка к церемонии была окончена и, собственно, страницей ранее церемония эта уже началась. Пожаловали на нее все, кто когда-либо знали Антона; ведь последнее время он мало с кем общался - пришлось потратить время, чтобы отыскать его мало-мальки знакомых и приятелей.
    Все они были омрачены не столько смертью своего друга, сколько его жизнью. Все они узнали из уст Макса, что произошло с велосипедистом тогда и как он в этом мире обитал до своего последнего дня.
    Работники кладбища, дождавшись, пока все возложат цветы, подняли гроб на ремнях и принялись медленно опускать его в яму. Немую тишину пронзил грубый стук дерева о влажную землю; затем крышку гроба стали забрасывать крохами черного грунта - поначалу это делали скорбящие, руководствуясь старой традицией, а затем уже и работники кладбища.
    По окончанию похорон все отправились в заранее заказанный ресторан, дабы сидя за столом проводить товарища или попросту бесплатно поесть и крепко выпить в конце рабочей неделе. Каждый преследовал свои цели, голова каждого была занята мыслями субъективными: прошлое и будущее смешивалось, сливалось в одно целое, добра и зла не существовало, а ценности ежесекундно менялись, поддаваясь не дюжим жизненным обстоятельствам.
    Максим докуривал сигарилу, провожая тяжелым взглядом хвост черной толпы. Он внутренне был далек от кладбищ и могил, от неудач и промахов. Он был готов лишь только побеждать, не глядя на возраст, разбив свое любимое зеркало в серебристой раме, забыв о себе. Амбиции его все еще были немереными, душа - широка, а ум безграничен.
    Максим еще не знал, что умрет через два года.
* * *
    Сразу же после смерти.
    Всеобъемлющая темнота начала понемногу рассеиваться, предоставляя взгляду свет небывалой яркости - будто солнце совсем рядом одаряет мир своими лучами, отчего сетчатка глаза неестественно заскрипела, словно плохо смазанная дверь, в голове Максима.
    Проморгавшись, бывший юрист начал оглядываться, но ничего кроме монотонно-блестящей белизны вокруг не обнаружил.  Тогда, руководствуясь наплывом самых разнообразных соображений, он глянул на себя и с удивлением заметил, что вовсе не является тем сморщенным стариком, которым еще недавно предстоял на земле - он был похож на мужчину весьма молодого, в хорошей форме, времен своей работы.
    Совершенно голый Максим встал, опираясь руками о белый пол из непонятной материи и снова принялся оглядываться, но тщетно. Мужчина растерялся. Верно, впервые за всю свою жизнь он совершенно не знал, что предстоит сделать и чего ожидать. Идти куда-либо не выходило, так как пелена света была не пробивной. Стоять на месте - глупость. Но он стоял. Как вдруг:
    - Приветствую.
    Бывший юрист вздрогнул. Торс его замер на мгновенье, после чего он сделал моментальный оборот и чуть было не вскрикнул от удивления. Сзади него стоял достаточно большой письменный стол из дуба, украшенный резьбой и драгоценными камнями. На нем стояли лишь только весы - такие, какими ранее пользовались купцы еще до бумажных денег. За столом сидел человек среднего телосложения, был он стар, но не убог, с бородой, что на общем фоне белого являлась практически незаметной; взглядом он изучал Максима. На мужчине была ряса. Он вымолвил:
    - Меня звать Петр. Именно тот, о котором вы подумали.
    Слов не мог найти подсудимый. Почему, подсудимый? Он, то бишь Максим Лерой, прекрасно понял, что сейчас он находится близ входа в рай, чьими ключами обладает не кто иной, как сидящий на кресле с высокой мягкой спинкой Святой Петр. Последний прищурился и поманил подсудимого к себе.
    - Сейчас мы с вами решим, куда стоит вам направиться. Туда ли? - Апостол, улыбаясь, указал вниз. - Или туда. - Теперь рука его возвысилась к месте, где по идее должно быть небо.
    Наступила пауза. Максим дышал медленно, будто боясь нарушить священную тишину, но следовало послушаться первого папу римского, если верить католикам, и подойти ближе, что он и сделал.
    - Справа добрые твои дела. - Сказал Перт, указывая на правое полушарие весов. Оно в свою очередь, словно отвечая мужчине, перевесило пустую емкость. - А слева грехи.
    Левая чаша одномоментно рухнула до самого стола и в конечном итоге совершенно слетела, расплескав грехи Максима по всей округе. Черные пятна, крайне похожие на серу, заполнили пространство, испуская гадкий запах. Самочувствие молодого парня итак было не идеальным, но Петр не желал молчать и еще более усугубил положение подсудимого, задумчиво произнеся:
    - Давненько я такого не видел.
    - Но я же не грешил никогда толком! - Вырвалось у нагого.
    - А сделочку с Сатаной кто заключил? - Ехидно поинтересовался Святой.
    - Да какую сделку?! Глупости, Боже мой!
    - Лучше Господа всуе не поминать. Тем более, здесь. - Теперь уже в тоне Апостола светилась назидательность. - Вы, молодой человек, когда свое желание загадывали, когда душу были готовы продать за времечко свободное - тогда думать надо было.
* * *
    Через всю последующую вечность.
    Антон, как ему казалось, уже немереное количество времени провел в раю. Эта блеклая святость его натуру утомила донельзя, нагоняя в голову мысли разнообразного характера. Память начинала понемногу отходить на второй план, а предыдущая жизнь забываться. Ничего родного или близкого тут у мужчины не было - только он сам.
    В раю у каждого было предназначение. Работа. Бывший велосипедист занимался тем, что объезжал все жилища в округе на громоздкой машине и откачивал человеческие отходы из выгребных ям. И дело вовсе не в том, что Господь не имел возможности каким-то иным образом утилизировать все это дерьмо, не мог проложить канализацию - просто, это являлось наказанием. Наказанием для тех, кто не ценит того, что имеет. Для тех, кто просит лишнего. Для таких, как Антон.
    Изо дня в день он вставал как можно раньше и тут же начинал свое нелегкое дело. Яму за ямой миновал он ежечасно, в благодарность получая только лишь бурлящую мелодию и редкостные запахи житейских отходов.
    Дома у Антона не было, как не было и возможности ходить - жить приходилось в машине. Среди запахов. Среди впечатлений. Никогда ему не улыбалась удача спуститься на матовую землю райского полотна с желанием пройтись, погулять. Никогда.
    Все более казнил себя некогда спортсмен за свои желания. За свои мотивы и побуждения. Он, имел бы возможность, так распял свое тело на кресте, искупая тем самым грехи всего человечества во второй раз за всю историю. А ведь грехов нынче поболее.
    Когда к концу подходил еще один день в раю, он снова и снова направлялся в уже привычную комнату, где сливал все скопленное за день и снова ложился, если так можно сказать, спать, ожидая наступление очередного утра.
    Изредка, находясь в той самой комнате отходов, Антон замирал на буквально секунду, после чего почти что невозмутимо продолжал сливать дерьмо. Ему казалось, что, кроме запаха грязи и отходов комнату на секунду наполнял аромат совершенно другой. В помещение откуда-то снизу пробивался дым табачных листьев, наполненный запахом вишни, и совершенно необъяснимо в голове Антона Слуги возникал все еще не забытый, но весьма размытый образ Максима Леройя.
* * *
    Изредка.
    - Как договаривались. - Промолвил Сатана. - Один дерьмо собирает, другой - разбрасывает.
    - Как договаривались. - Согласился Он.

29.01.11


Открыть | Комментарии 10

Спамчег


Здравствуйте, дорогие друзья-товарищи. Очередная бурная неделя подошла к концу и я предстал здесь снова. Все у меня более-менее. Только вот средств к чуществованию не так много да и учеба навалилсь с удовеной силой. Все это, конечно, не радует, но унывать, ведь, также выходом не есть.

Поэтому я решил создать себе вконтакте страницу для подписчиков, куда буду кидать произведения - свежие и интересные. В общем-то, надо ее как-то популяризировать и моя алчная весьма тривиальная натура подсказала, что ничего лучше не придумаешь, как кинуть на старые добрые бложки постик-спамчик с рекламой этой самой страницы для подписчиков.

Собственно:

http://vkontakte.ru/public23597253

Подписывайтесь, буду рад вась видеть, опоп


Открыть | Комментарии 2

Чужая справедливость


    Невозможно ослепнуть, смотря на заход солнца. Это как раз то время, когда верным решением будет спокойно сесть, например, на балконе, или в парке и упереться взглядом в огромный, все еще жаркий и светящийся, солнечный диск. Его силуэт, с каждой секундой опускающийся все ниже и ниже, мелькает на фоне многоэтажных домов, с чьих стен уже с десяток лет сыплется штукатурка. Еще через лет двадцать у этих домов выйдет срок эксплуатации. Но их не снесут. Снести один значит снести все. Снести все значит выставить на улицы сотни тысяч людей. Пусть лучше они умрут под завалами, разрушающихся от старости строений, чем разъяренная толпа жителей столицы в агонии свергнет своего пусть даже благостного мэра.
Вот дымящаяся труба какого-то завода, построенного полвека назад, перегородила половину земного светила. Из ее недр круглосуточно валит дым, уходя хмурой, серой струей куда-то в верхние слои атмосферы. И даже он, этот дым, слегка искажает контуры солнца для будничного прохожего, делая их, что ли более размытыми.
На одной из центральных площадей города блеснула искра, и по окнам дома, стоящего напротив, пронесся огромный солнечный заяц. Это земное светило отбросило несколько своих лучей на золотистый купол одного из древнейших соборов города. Он занимал несколько гектаров земли прямо в центре. Конечно, грязные лапы местных воротил пытались добраться до столь лакомого куска земли, но, как ни странно, мэрия с показным усердием отстояла собор и его территорию.
Последние лучи заходящего солнца отразились в прозрачной воде городского фонтана, образуя длинную и тонкую светящуюся дорожку. В фонтане все еще игрались какие-то подростки, обливая друг друга ледяной водой. Их лица ничего не омрачало, а совесть была чиста, хотя бы от того, что отреклась от своего владельца еще в начале его безумно порочного жизненного пути.
И вот, солнце окончательно спряталось за верхушки домов, оставляя за собой лишь тонкую розовую полосу, плавно переходящую в желтый цвет. А с противоположной стороны небо уже затянуто синевой, будто морская гладь перенеслась из своего земного лежбища куда-то в недоступную человеческому пониманию высь.
Затишье. Именно так можно назвать этот миг. Когда солнце уже село, а все работающее население переступило порог родного дома, но никто не успел переодеться, сесть в свой автомобиль и рвануть в какой-нибудь раскрученный ресторан в самом сердце города. В Затишье не так много машин ездит по улицам, как обычно. Да и те катятся еле-еле, будто на часах не вечер, а раннее утро. Только начинают включаться фонари. Изредка можно увидеть свет в окнах домов.
    Площадь, выложенная белым мрамором с черными молниями, по краям была уставлена старыми чугунными лавками. Было сложно обывателю определить их точный возраст, но, судя по тому, что лавки были не кованными, а металлические детали скреплялись между собой шурупами, их возраст вызывал уважение. Прикреплять же лавки к мрамору в целях защитить их от посягательств сборщиков металлолома просто не было смысла ввиду тяжести этих самых лавок.
Собственно, на одну из них и уселся Люк. Его полная стать занимала примерно половину сидения. Длинные, давно не мытые волосы, упирались своими задеревеневшими кончиками в широкие плечи. Короткие руки с пальцами-сардельками Люк водрузил на колени. Его черную бороду пошевелил ветер; на лбу несколько секунд можно было видеть глубокие, словно раскол земной коры, морщины. Крючковатый нос Люка каждую минуту дергался и, вероятно, профессиональный доктор сказал бы, что это нервный тик. Мужчина опустил свою руку в карман и уже через секунду его пальцы, с тонкой полосой грязи под ногтями, сдавливали пачку сигарет. Она закурил.
Люк был журналистом. Он родился в большом мегаполисе, на скамье которого сейчас и сидел. За всю свою жизнь он никогда отсюда не выезжал, да и в голове у него таких мыслей не было. Отец его тоже был журналистом, хотя, точнее сказать: пресс-атташе при посольстве Франции, как и мать. Так что судьба ребенка, упорно желавшего быть полицейским, была решена еще задолго до его рождения. Люк был журналистом экстра-класса, отчего и мог позволить себе изыски виде бороды или подстреленного плаща. Но коммерческий успех не мог исключить проблем с лишним весом, которые сильно ударили по мозгам Люка. В детстве парнишка всегда был стройным и ухоженным: забота родителей не знала границ. Но после смерти матери в пятнадцать лет, Люк потерял все свои качества, кроме таланта писать. И теперь мужчина жил на окраине города в просторной квартире, обставленной в стиле хай-тек. Его нельзя было заметить с женщиной или в шумной компании пьяных друзей. Зарабатывал Люк прилично, но смысла покупать машину, живя в мегаполисе, не видел. Куда больше его интересовали книги, чем интернет и им он посвящал львиную долю времени своей жизни. В общем, жил журналист в своем маленьком мире, изредка, словно невидимка, навещая мир больших свершений.
Люк докурил сигарету и бросил окурок на пол. Вместо того чтобы затушить его ногой, он уставился на бычок, от чьего тлеющего кончика все еще исходили маленькие клубочки дыма. Горячий воздух поднимался вверх и уже через пару секунд терял свой сероватый оттенок, приобщаясь ко всей воздушной массе.
Городскую тишину, что более походила на монотонное жужжание, нарушали возгласы бушующей толпы людей, которая теперь отражалась в маленьких зеленых глазках Люка. Это было старое хобби журналиста: смотреть на массу людей. Неважно, что бы они делали. Важно только то, что их много и они чем-то заняты. Это нечто похожее на бушующий огонь или льющуюся воду: работающие люди. Они кричали что-то - народ скандировал. Казалось, что это не просто несколько десятков пенсионеров, которые оставили свои вклады в банке, а теперь не могут их забрать. Складывалось впечатление, будто целый стадион кричит в поддержку своей любимой команды или освистывает команду противника. Иногда кто-то выпрыгивал, и тогда можно было провести параллель с волной на стадионе. На митинг пришли очень разные люди, но большинство все же состояло из пожилых, побитых жизнью лиц. Их сгорбленные сухие фигуры, укутанные, как и предполагает холодная осенняя погода, в плащи или пальто. Полы одежды изредка касались белого мрамора, задевая сухие, опавшие с деревьев листья, чем вызывали незаметное из-за криков шуршании. Люди  прижимались все ближе друг к другу, будто пытались согреться.
Люк с улыбкой смотрел на эту алчную толпу, жаждущую обратно своих денег; перед журналистом стояли старые дяди и тети, не понимающие истинных жизненных ценностей. Только пестреющие купюрами кошельки могли заставить их глаза на секунду задержаться. Впрочем, мужчина тут же вспомнил себя в начале нелегкой карьеры писателя ежедневных изданий:
- У меня есть для тебя работка.
- Если это интересно, и вы хорошо заплатите, то я этим, пожалуй, займусь.
- Это не интересно.
- Если вы хорошо заплатите, я этим займусь.
Хотя у данного вопроса есть и другая сторона: пенсионеры – это изжившие себя люди, которые не могут рассчитывать ни на что иное, как на вложенные в банк деньги, отчего им и приходится простаивать под дверьми банка некоторые часы своего одинокого и бездумного существования. Но есть еще один вариант; более глубинный и философский, но в тоже время более точный и обширный. Любые, митингующие толпы – это люди, неустанно борющиея за справедливость по отношению к себе. День и ночь они готовы грызть своих врагов, дабы только справедливость восторжествовала: вернули деньги, повысили зарплаты, снизили цены или не рубили леса. Для всеобщей справедливости человечество, возможно, готово переступить через себя.
По мере увеличения толпы, увеличивались и зрачки у Люка, словно он был вовсе не человеком, а роботом, чьим заданием было выследить особенности поведения столпившейся кучи людишек. Журналист сменил позу, закинув одну, отекшую жиром ногу на другую и снова уставился на бушующих людей. В его голове на секунду остановилась мысль: «Только Господь может помочь им». А тем временем люди все не уставали приходить. Уже подтянулись более молодые, желающие забрать свои деньги. Видимо, вернувшись с тяжелой, десятичасовой работы, они решили поддержать своих отцов или дедов в этом митинге. Над поседевшими от старости волосами, шерстяными шапками и вздернутыми вверх руками стали появляться длиннющие транспаранты. Большинство из них – кусок обычной бумаги с написанными на нем черным маркером нецензурными словами в адрес банка и всех его служащих; впрочем, больше всего доставалось владельцу.
Люк встал с лавки и решил немного пройтись, чтоб расправить свои толщи жира. На площади уже включили все фонари, как и на близлежащих улицах, отчего казалось, будто находишься в огромном закрытом помещении. Блеск белого мрамора, слегка потертого нелегкой городской жизнью, было видно за километр. Казалось, будто сияние над городом, которое можно разглядеть, стоя от него на расстоянии нескольких километров, дает именно белесая поверхность центральной площади, отражающая в себе свет городских фонарей.
Примерно минут через пять к месту событий подъехал старый, неприятно пахнущий соляркой, грузовик. Его колеса были измазаны в какой-то глине. Он пыхтел и гудел не хуже паровоза, сделанного в начале девятнадцатого века. Впрочем, это никого не остановило: двое парней, как могло показаться, студентов, подошли к кузову и стали оттуда что-то доставать. Еще через некоторое время странная конструкция из дерева, отдаленно напоминающая трибуну, была установлена несколько в стороне от толпы. Какой-то немолодой мужчина предпенсионного возраста с листком в руке вышел к трибуне. На голове у него красовалась лысина, особый блеск которой придавали городские фонари; лицо обросло длинной, по меньшей мере десятисантиметровой бородой, начинающейся еще у висков; сухое, изрытое морщинами лицо напряглось: старик нахмурил брови, пытаясь выглядеть как можно серьезнее. Впрочем, болтавшийся на нем серый клетчатый пиджак явно не придавал солидности. Голубой галстук с каким-то неизвестным доселе узлом никак не сочетался с грязно-зеленой рубашкой и черными, практически убитыми плохим обращением туфлями. Мужчина поправил очки и провел рукой по лбу, сметая несуществующий пот. Он начал свою речь:
- Дорогие пенсионеры! – Говор мужчины выдавал в нем еще буквально вчерашнего жителя ближайшей деревеньки, - Я считаю, что всех нас безжалостно и двулично обманули! И дальше старик стал вдаваться во все якобы ранее не оглашаемые тонкости юридически верного обмана, который так нагло и бесчувственно применили к совершенно ни о чем не подозревающим пенсионерам. Яркие краски его глубокой речи сменялись на более темные, угрюмые. То он говорил о светлом и великом, а главное – справедливом будущем, то касался их нынешнего отвратительного положения. И все время он повторял: «Мы своего добьемся. Они вернут нам наши деньги. Справедливость восторжествует, друзья!».
Люк улыбнулся. В его голове снова вертелись те же мысли, что и обычно, когда он видит стадо бушующих людей. Именно стадо, где каждый повторяет за вышестоящим, полностью доверяя ему. Митинг объединял часть народа. Казалось, люди на неопределенный срок времени стали одной большой, по сравнению с другими слегка борзой и агрессивной семьей, жаждущей одного. Они очень чутко и нежно относились друг к другу, они всегда готовы постоять за жизнь любого, который находится в их нелегком положении. Они позиционируют себя таким образом, будто бы являются старыми друзьями или родственниками-евреями, а все вокруг – сплошные антисемиты. Впрочем, в этом и есть их плюс.
- Верните нам наши вклады, ублюдки! – Пронесся особо громкий выкрик. Это какая-то старушка, оставив все этически нормы, упорно вкладываемые ей в советской, вероятно, еще сталинской школе, выплеснула наружу все, скопившиеся за столь долгий срок, эмоции. Она размахивала своей косынкой, что пестрела разнообразными узорами, то в одну сторону, то в другую. В ее слезившихся глазах виднелось отчаяние. Страх с каждой минутой поглощал старуху все больше. Понимание того, что своих денег она больше никогда не увидит, пришло в сознание достаточно давно, но какая-то частичка души все еще продолжала надеяться и бунтовать. Какое-то внутренне чувство организовывало писклявое, скрипящее противостояние, что заставляло эту старушку вечером стоять перед главным офисом банка и выкрикивать всякие грязные лозунги, дабы воплотить общую справедливость.
Люку было жаль эту пенсионерку. Он давно устроил свою быстротечную жизнь, начиная с мелких журналов двух родин: Франции, имя чьей страны он носил, и Украины, где родился. А вот она, наверняка, появилась на свет в каком-то глухом забытом Богом месте и всю свою сознательную жизнь пыталась заработать денег на кусок хлеба, занимаясь каким-то тяжелым и малооплачиваемым трудом. Однажды ей улыбнулся случай переехать в столицу, коим она, конечно, не смогла пренебречь. И вот теперь измученная женщина, прожившая тяжелую, совершенно незавидную жизнь должна была стоять в холод перед зданием банка и орать во всю глотку.
Впрочем, жалость у Люка появилась вовсе не из-за тяжкой судьбы старухи. Тут затесалась совершенно другая причина: главный офис банка закрывался в семь часов вечера. Но зная о митингующей внизу толпе пенсионеров и их верных родственников, служащие преднамеренно оставили почти во всех кабинетах, чьи окна выходили на площадь, свет, надеясь на совесть ночного охранника, который выключит их после окончания маленького бунта. Большинство сотрудников попросту спустились в подземную парковку и давно выехали на своих машинах через задние ворота, а ни о чем не подозревающие старики все так же упорно скандировали. На первом этаже банка свет можно было наблюдать практически в любое темное время суток просто оттого, что там располагалось единственное круглосуточное отделение этого предприятия с возможностью переслать кому-то деньги в другую точку планеты (нечто на подобии Вестерн Юнион).  В общем, схема ухода от разъяренных клиентов была тщательно спланирована задолго до появления клиентов как таковых.
Очередные раздумья журналиста были прерваны резким, слегка жужжащим звуком. К площади подъехала машина: черный Мерседес S-класса с серебристыми дисками; под бамперами, как спереди, так и сзади, красовались номера, являющие собой ряд из четырех семерок. В машине были затемненные окна, ксеноновые фары и удивительной нестандартной формы дверные ручки. Стекло заднего окошка поползло вниз и на неопределенное время миру предстало лицо уже пожившего, но еще не старого человека. Волосы его были выкрашены в цвет, максимально приближенный к цвету волос шатена. Лоб давно делили морщины, но следы ухода за кожей имели весомое место. Нос был сломан, отчего слегка походил на небольшую картофелину. Рот мужчины прикрывала его же рука: со скамьи Люк сумел разглядеть рукав достаточно дорогого пиджака с золотистыми, как у моряков, пуговицами. Непосредственно кисть обхватывал манжет белой рубашки. Пальцы мужчины более походили на пальцы музыканта, а именно пианиста. Такими они были тонкими и длинными.
На секунду толпа замерла. Затихло все. Шум машин на дороге казался детским лепетом по сравнению с тем, как до этого орали люди, отчего казалось, будто тишина опустилась на центральную площадь города. Через секунду раздался голос выступавшего старика:
- Это Никита Колесников, владелец банка!
И почти вся толпа мгновенно ринулась в сторону машины. Но банкиру повезло: до него было слишком далеко и даже самые ярые ненавистники не успели бы ни при каких обстоятельствах достичь или тем более навредить его автомобилю. Он просто дал водителю знак ехать, и заднее стекло начало закрываться. Машина снова зажужжала и практически сразу же двинулась с места, оставляя за собой легкую, практически мгновенно исчезнувшую, струю горячего дыма. Автомобиль въехал в поток и тут же потерялся в движении таких же, как и он сам дорогих и престижных авто. Толпа, добежав до края площади, остановилась и еще долго стояла там, выкрикивая какие-то нецензурные гадости вслед банкиру. Через минуты две все вернулось на круги своя: люди так же стояли, размахивая плакатами, и кричали, надеясь, что их хоть кто-то да услышит. Впрочем, было видно, что делалось все это уже скорее с наигранным старанием, чем с реальной потребностью.
«А не присоединиться ли к толпе?» - Подумалось вдруг Люку. Он уже неоднократно задавал себе этот вопрос и так же часто на него отвечал: «Нет». Почему? Само по себе словосочетание «присоединится к толпе» не очень-то прельщало журналиста. Все же, каждый знает: толпа убивает в человеке индивидуальность. Разве что, надо возглавить эту самую толпу, но сделать нечто подобное крайне сложно, имея в запасе всего несколько минут. Да и попросту: смотреть на толпу снаружи и лицезреть ее изнутри – это диаметрально противоположные вещи, вызывающие совершенно разные ощущения.
Люк поднял голову от неожиданности: двери банка разъехались в разные стороны. Оттуда вышел молодой человек с уставшим лицом. На нем был хороший серый пиджак, голубая рубашка и синий галстук – стандартный набор делового человека. Лоб его был чистым и ровным, брови, судя по всему, выщипаны, словно парень был не совсем парнем, нос слегка задернут к верху, фигура тонкая, как у балерины, плечи узкие. Подойдя к трибуне, паренек попытался распрямится, но его движения напомнили Люку движения ссутулившегося одноклассника, когда учительница просила его сесть ровно. Паренек начал говорить. Толпа затихла.
- Здравствуйте. Меня зовут Максим Олегович. Я младший директор компании. В связи с некоторыми техническими неполадками мы не могли выслать вам представителя раньше. Извините за предоставленные неудобства. Я бы хотел перейти сразу к делу, чтобы не задерживать вас. В данный момент мы можем удовлетворить просьбы только одного из вас.
После этих слов толпа начала выть, демонстрируя тем самым свое недовольство. Максимка назвал фамилию счастливчика. Им оказался тот самый дедок, который активничал больше всех и навязывал с трибуны какие-то свои сугубо субъективные взгляды. Все мгновенно повернули голову в его сторону, ожидая, что тот откажется и будет и дальше бороться за интересы всех вкладчиков, за всеобщую справедливость. Но по какой-то причине этого не случилось. Оратор ринулся к младшему директору и они вместе быстрыми шагами направились к банку. Тем временем пенсионеры готовы были разнести здание в пух и прах. И не понятно, что именно их сдерживало.
Минут через десять старик вышел. На его лице сияла улыбка, но, как только он увидел бушующих дедушек и бабушек, чья справедливость, как и раньше, прозябала в темных банковских хранилищах, он попытался скрыть свое неподдельное счастье под гримасой сожаления. И ему даже могли поверить или понять его. Все. Кроме Люка. Он смотрел на митинги именно ради этого. Ради последнего момента.
Все борются за всеобщую справедливость, ожидая от соратников взаимовыручки и поддержки. Люди вместе попадают в передряги и стараются из них вместе выкарабкаться. Но почти всегда есть счастливчик. Он живет в каждом из нас. Просто не всем везет. Этот старик шел мимо толпы, словно его тут не было пятнадцать минут назад. Словно, он не стоял на морозе и не выкрикивал ранее написанные лозунги в сторону банковских дверей. Он всем видом изображал отвращение и легкую грусть по отношению к митингующи. Он уже не был их старым другом или родственником-евреем. Он не хотел им помочь, он не хотел отдать им свои деньги. Он не хотел снова стать частью толпы. Старику было глубоко все равно на всеобщую справедливость: больше она его не касалась. Теперь это чужая справедливость. Плевать на чужую справедливость. Своя справедливость превыше всего.
Люк тихо поаплодировал. Медленно, как будто он был Джокером, который только что разоблачил двух, целующихся в переулке подростков-педиков. Журналист встал со скамьи и с довольным лицом, от того, что его маленькая теория справедливости подтвердилась, посмотрел на отдаляющуюся фигуру старика. После чего и сам развернулся и двинул в сторону автобусной остановки в надежде успеть на ближайшую маршрутку, чтобы лечь вовремя спать и завтра с новыми силами лицезреть новую чужую справедливость.
05 июля 2010

Товарищи, спасибо за прочтение. Заранее примного благодарен.


Открыть | Комментарии 8

Остров Земля


    Там, где лишь спокойные прозрачные с легким голубоватым отливом колышутся волны. Где вокруг более нет ни одного, даже самого крошечного кусочка песчинки, не погребенного под невероятными давящими массами воды. Там, где только гладь да спокойствие, изредка прерываемые мягкими штормами, являются истинными королями и королевами. В местах, куда никто еще не успел протянуть свою безжалостную холодную руку власти.
    Находился остров.
    Совсем небольшой, он скромно, но уверенно, держался, омываемый ненастными водами. Долгие тысячелетия ни одно бедствие не было способно свергнуть землю с ее старейшего места. Никто не поработил те милые каждому глазу просторы изменчивой и зачастую непонятной природы.
    Кроны высоких деревьев изо дня в день разносились то в одну сторону, то в другую. Лепестки пышных кустов нервно подрагивали, а редкие цветы приклоняли тонкие стебли в угоду сильной руке прозрачного ветра. Лишь птицы да мелкие лесные зверьки беспокоили травы, растущие на плодотворной земле острова.
    Солнце поднималось над водной гладью, отдавая золотистым свечением вдаль; окрашивая собою неизведанные человечеством просторы бытия. Небо за сверкающим диском приобретало разнообразные цвета, постепенно выравниваясь до прозрачно-голубого. Нечто не беспокоило сей незаурядный мир. Непорочный. Чистый. Как рай без людей.

    Темнота. Совершенная и незаметная, она была бескрайне-величественной. Будто бы обернута в черный атлас, без единого даже намека на украшение. Без светлых тонов и разношерстных рюшиков. Без замысловатых узоров и экстравагантных витиеватостей. Лишь только отсутствие света. Только глубинные ничем не занятые вечные просторы. Пустые и темные.
    Вдруг нечто совершенно незаметное. Маленькое. Нечто одновременно великое и малозначимое. Взорвалось. Яркая вспышка, невероятная для людского осмысления. Куда больше, чем ядерный взрыв. Чем фитиль. Куда шире и объемнее, чем огонек спички. Светлее, чем огненный костер. Глубже самого глубокого жерла вулкана.
    После этого все было уже совершенно по-другому. Иначе. Темнота распалась, позаимствовав некоторое место свету. Среди ее прежних просторов стали появляться белые точки. Сияющие и холодные. Сгустки пыли, что лишь отражали свет. Стали появляться частицы неимоверных, невиданных ранее масс. Горящих. Пылающих кусков металла и камня. Летящих неизвестно куда. Тянущих за собой огненные хвосты «падающих» звезд.
    Среди всего этого хаоса. Среди внезапно возникнувшей вселенной. Где-то между звездами, планетами и метеоритами появился некий горящий обломок. Он весь пылал, обливаясь обжигающей лавой. Он переливался огненными красками, потихоньку отдаляясь от нескольких подобных частиц.
    Планета Земля.
    Через множество миллионов лет верхний слой магмы окаменел. Из-под земли полились реки. Образовались океаны. Поверхность занесло песками. Выросли леса. Необъятные джунгли. Поля и моря. Появилась наша планета.

    Обычно спокойная вода теперь несколько подозрительно раскачивалась. Это не было переменчивым волнением. Скорее, будто бы водные струи клином пробивали себе путь к берегу.
    Если смотреть вдаль, стоя на песке, можно углядеть плавно приближающуюся черную точку. Совсем еще мелкую. Она постепенно становиться больше, приобретая черты треугольника, опушенного одним углом в воду. Очертания становятся все более точными. Реальными. И вот, обладатель орлиного взора заметит в той геометрической фигуре корабль.
    Ему еще долго придется стоять на у кромки воды, созерцая приближения морского гиганта. Как вдруг тот остановиться. На судне будут двигаться люди, бегая из одного конца в другой. Они будут что-то кричать. Будут показывать друг другу жестами.
    Через несколько минут, если смотрящий вдруг не заснет, корабль спустит на воду относительно небольшой катер. Тот же в свою очередь устремиться к берегу, словно пытаясь запугать все живое на нем. Металлическая конструкция все приближается и приближается.
     В какой-то момент катер так близко подплывет к берегу, что оттуда прямо на песок выходят двое животных, подгоняемые людьми. Олень и олениха. Среднеразмерные животные бежевого оттенка. Рога смотрят в разные стороны, глаза полные страха.
    Люди просто высадили их. Они согнали несчастных животных на остров и оставили их там. Катер начал потихоньку отплывать. Все отдаляясь и отдаляясь от берега, он снова приобрел свой изначальный вид черной точки где-то на горизонте.
    Семья диких животных, только что высаженных, еще несколько мгновений находилась у воды в неком недоумении, глядя вдаль. После чего они, подробно осмотрев друг друга, удалились куда-то вглубь неизведанных никем территорий.

    Парень, весь голый и уставший, бежал впереди, прикрывая свое достоинство. За ним следовала девушка. В точно такой же исключительно натуральной «одежде». Их ноги шаг за шагом все больше вязли в разиженой грязи. Сбрасывать темп никто и не думал.
    Приходилось уклоняться от многочисленных веток молодых фруктовых деревьев божественного сада. Сзади слышался весьма громкий, колышущий голос. Он будто бы лишь запугивал, не пытаясь что-то выразить.
    Люди все ускорялись, стараясь поскорее спрятаться. Их взгляды были наполнены страхом. Растерянностью. Смятением. Вдали показались очертания забора. Белые, торчащие из земли металлические прутья, будто бы копья. А прямо перед дорогой сияли отворотами ворота, маня бегущих.
    Те, в свою очередь, все более приближались к намеченной цели. Вдруг парень споткнулся. В округе раздался гортанный крик. Вроде бы не очень громкий, но в тоже время весьма заметный. Он побудил девушку остановиться. Она пригнулась и тут же схватила своего попутчика за руку. Тот попытался встать, опираясь на другую.  И уже через секунду пара снова была в пути.
    Заветные ворота были шириною метра в четыре. Вечно открытые они величественно возвышались над окружающим их садом плотно посаженных деревьев. За ними виднелись только широкие, или даже бескрайние просторы пушистых облаков. Белые. Словно сладкая вата.
    Люди. Этот парень с девушкой. Они выбежали за пределы сада. За ворота. И, только перешагнув невидимый порог, они канули сквозь пышную массу клубов вниз, будто птицы, разрезая собой ветер.
    И уже через несколько минут этот парень с девушкой все так же поспешно приземлились. Они попросту упали на землю, ничего не повредив себе. Окинув взглядом местность, люди несколько замешкались.
    Так были изгнаны из рая Адам и Ева.

    Олень и олениха все углублялись в чащи острова. На глаза животным все время попадались мхи и лишайники, что не могло не радовать. Хищников они не встретили, пробежавшись сквозь весь кусок суши. Только небольшие поседения птиц да частые мелкие зверюшки.
    Они жили вместе, чувствуя себя хозяевами. Настоящими владельцами небольшого кусочка земли прямо посреди моря. Словно бы боги на собственной земле. Они каждый вечер ложились спать и каждое утро просыпались, вдыхая клубы холодного воздуха. Они вместе искали привычную для себя пищу. Терлись друг о друга своими шерстистыми боками. Смотрели друг другу в глаза, будто бы боясь пропустить что-то.
    Ничто и никто им не мешал. И олени попросту наслаждались своей размеренной незатейливой жизнью, особо не углубляюсь в островную суету.

    Парень разбежался и подпрыгнул. Он сильно оттолкнулся ногами от земли, оставив там два явных следа и, устремив руки кверху, зацепился за массивную ветку дерева. Его лицо приобрело несколько отталкивающие черты от жжения в ладошках, которые терлись о кору, но руки не разжались.
    Парень попытался подтянуться и закинуть ногу на ветку, дабы было удобнее. Впрочем, с первого раза у него ничего не вышло. Он предпринял еще одну попытку. И в конечном итоге оказался в лежачем положении, пропустив жилистую деревяшку у себя между ног и обхватив ее руками.
    Молодой человек потянулся за яблоком, что висело достаточно высоко. Красно-желтый шар исключительной формы. Он напоминал солнце на восходе. Когда нет туч и легким становиться легче дышать. Парень резко рванул и яблоко оказалось у него в руке. После чего он что-то крикнул и бросил фрукт вниз.
    Мальчишка, стоящий там, быстро сориентировался и принял бросок достойно. Теперь яблоко покоилось в его руке. Тут же он словил еще несколько и аккуратно опустил их в траву рядом, чтобы отхватить очередную порцию. Через минуту все плоды ветки покоились у его ног и старший товарищ пытался осилить более высокий барьер.
    Тем временем мальчишка имел возможность оглянуться по сторонам. Он окинул соседние деревья, смотря как и там неустанно работают люди. Как более сильные и опытные, повиснув сбрасывают плоды своим помощникам. Те их собирают в кучи, стараясь проделать все как можно прытче.
    Мальчик знал, что сегодня они уйдут отсюда с неплохими запасами. Кроме того, их соплеменники-охотники вернуться вечером с добычей. И как всегда женщины приготовят нечто на ужин. Он уже витал где-то там, в этих не столь далеких мыслях, как вдруг почувствовал удар.
    От удивления он встрепенулся и резко поднял голову кверху. На ветке с улыбкой сидел все тот же парень. Выругавшись, мальчишка поднял упавшее ему на голову яблоко и аккуратно положил его в кучку к остальным.

    Стадо становилось все больше. Численность особей перевалила за две сотни. Они кочевали целыми днями из одного места в другое, будто бы изнутри распирая остров. Своего рода безоблачный рай.
    Растительность до этого будто бы не замечала присутствия столь большого количества животных. Но только вот вечно так продолжаться не могло. И в скором времени острову все тяжелее и тяжелее давалось восстановление после очередной трапезы здоровенных оленей.
    Земля не успевала за ними, словно бы находясь в вечной погоне. Она пыталась как можно быстрее регенерировать. Но ничего и вовсе не получалось.

    - Зелёная революция была временным успехом в борьбе против голода и лишений; она дала людям передышку. - После этих слов он замер. Его лицо озарила неподдельная улыбка с легким намеком на самодовольство.
    По залу пробежали аплодисменты. Они будто бы взяли разбег с первых рядов и финишировали где-то в глубине. После чего слово снова взял ведущий награждения:
    - Итак, напомню зрителям, что в этот день 21 октября 1970 года Нобелевскую премию мира получил Борлоуг Норман Эрнест за вклад в решение продовольственной проблемы, и особенно за осуществление Зелёной революции
    И снова хлопки осушили зал.
    После всего этого мир изменился. Люди, заходя в магазин, стали смотреть на нечервивые, вымазанные воском яблоки. На картошку, которую игнорирует колорадский жук. На клубнику, которую обходят насекомые. На еще зеленые бананы и блестящие апельсины.
    Они накладывают все это в корзинку, высматривая что помягче. Оплачивают. И дома набивают свои животы генно модифицированными организмами. Одна за одной дольки мандарина. Гуава. Груши и персики. Все яркие и красочные.
    Люди победили голод. Разрушили теорию золотого миллиарда. И стали наполнять себя смой разнообразной начинкой из сои.

    Если бы человек попытался сделать хотя бы шаг в сторону на этом острове, у него бы получилось лишь упереть лицом в один из оленьих боков. Мягкая шерсть уткнулась бы ему в лицо, забилась в ноздри. Стала бы несколько царапать, колоть кожу.
    Если бы человек захотел отпрянуть, спина его бы ударилась об один из рогов животного. Тот бы вскрикнул от боли под лопаткой, куда пришелся удар. Почти заскулил. Губы скривились бы в неком отторжении.
    И все оттого, что остров заполнился до отвала. Не было больше места. Тысячи голов смотрели над кустами. Пытаясь разобрать что-то между деревьями. Они устремляли свои взгляды на поиски пищи. Которой не было. Даже рассвета не видно за массой стоящих на одном месте тел. Ни моря, ни ветра.

    С 1950 года население на планете возросло в два раза. Увеличилось количество толстеющих. Люди стали больше болеть. Каждый второй имеет хроническое заболевание. Диабет. Цирроз. Бессонница. Зато, Зеленая революция. Зато, мы победили голод. Спасли мир. Мы внесли неоценимый вклад в развитие человечества. ГМО. Пестициды. Химические удобрения. Когда-нибудь нас это убьет.
    Шесть миллиардов людей, выброшенных на улицу. Как бездомные щенки. Хуже тараканов. Беззащитные и мокрые. Когда-нибудь съедят друг друга. Сами себя.

    Тишина. Прежнее спокойствие. Все тот же рассвет. Первые лучи нежно щекочут только лишь сейчас появившуюся траву. Сквозь песчинки просачивается ледяная вода, то нападая на незащищенный берег, то отступая к своим морским пределам. Заволакивающее чувство пустоты, будто бы пронизывает насквозь острым лезвием.
    Никого и ничего нет на острове. Рассеянное спокойствие окутало все в округе. Как вдруг где-то вдали слышится скрип сухой ветки. Если бы там стоял человек, он непременно обернулся бы моментально. Но нет. Всего-то ветер всколыхнул старую корягу.
    Все выели жадные животные. Олени и оленихи. Их маленькие детеныши. Инстинкт превалирует. Никакого самообладания. Существа без мышления. Лишь только чистое желание. Не способные к самостоятельной обдуманной жизни.
    Отныне их кости, эти массивные ребра и черепа, валяются просто на земле. Никому не нужные, он все ветшают и ветшают, превращаясь с годами в совершенную пыль. Останки разлагаются. Сгнивают.

    Инстинкт превалирует. Никакого самообладания. Существа без мышления. Лишь только чистое желание. Не способные к самостоятельной обдуманной жизни.
    Что будет с Островом Земля?

Только что вы прочли рассказ моей клавиатуры моего пера, что основан на событиях мною услышанных и, вероятно, даже реальных. Он не представляет собою ровным счетом ничего необычного и является попросту легким повествованием с неким уклоном в экологию.


Открыть | Комментарии 11

Южная Корея - Бахрейн (Кубок Азии)


Матч, как вы понимаете, собрал аншлаг.

Фото взято с сайта журнала Esquire.


Открыть | Комментарии 16

Из жизни третьей опоры моста (стр. 13-20)


Еще раз здравствуйте, друзья. Теперь уже сегодня. Пред сами имеется произведение, ранние части которого выложены, собственно, несколько дней назад (какбэ можно легко обнраужить их в моем бложке). Я предполагал, что придется делить весь оставшийся кусок на два раздела, но решил все же, чтобы после не заморачиваться, скинуть все в одном псто.

Что ж, читайте. Последний отрывок.

Вариант Сатаны
    Свесив ноги, я сидел у третей опоры моста и думал:
    Отправить их души будет глупостью. Я люблю своих предков. Своих родителей. Я, честно, очень тепло к ним отношусь. Совесть, ее остатки в моей голове, просто не позволят мне это сделать. Не позволят произнести эти слова. Отпускаю. Нет. Я не могу. Это мои родители. Никто бы никогда не отпустил души своих родителей. Потому, что дети, будь их родители самыми адскими тиранами, они все равно их любят. Родители – наши самые близкие люди. Родители – единственные, на чье плечо нам можно опереться.
    Заключая сделку с ангелом, я не обговаривал возможный вариант с родителями. Я даже об этом не думал. А, если и думал, то позже. И я был уверен, что там, на небесах, у слуг Бога хватит ума не заставлять меня отпускать души собственных папы и мамы. Впрочем, пункт в договоре был явно упущен. О чем это говорит? О том, что родители, как бабушки и дедушки, как дяди и тети, как племянники, дети и внуки, они все проходят на равных правах. Как и все. Все остальные.
    Это грустно. Это подло. Но это правда. Будь я юристом, я бы тут же просек эту тонкую тему и заключил совершенно другой договор. Впрочем, с детства мне прочили карьеру какого-нибудь менеджера элитного предприятия, посему законы были от меня слишком далеки.
    Что будет со мной, если я не отправлю их души? Я умру. Я почти уверен, что я кану в темную бездну. Уйду навеки в пучину небытия. Провалюсь в огромную дыру глубиной в вечность. Упаду в кратер смерти. Исчезну. Испарюсь. Улечу.
    Я так не хочу. Я еще даже не начинал жить в полную силу, а мне уже приходится сворачивать свою лавочку. Так не пойдет. Это неверно. Не дело.
    Бывают разные семьи: родители-алкоголики, вечные драки, отец избивает мать до полусмерти, пьяницы, вечный запах сигарет и выпивки, какие-то незнакомые моральные уроды в квартире. Круглые сутки - страх, вечная нехватка денег, безработица. Родители не дают поесть, не гладят вещи, не целуют в лоб, не хвалят. Пять братьев-сестер. Пропавшее детство.
    Зато там все по-настоящему. Все друг другу говорят правду. Никаких тайн. Никакого: «Только ты не говори маме. Ты только не рассказывай папе. Не надо об этом. Это не твое дело».  Никакого вранья. Нет правил. Нечего нарушать. Ты делаешь, что хочешь. Ты априори не способен быть асоциальным, иначе ты просто сдохнешь. Своего рода, естественный отбор: выживает сильнейший.
    Но я любил свою семью. Она была чистая. Без лжи и алкоголиков. Настоящая. И мне было больно.
    - Я отпускаю души. – Сказало что-то внутри меня. Шепотом. Будто я боялся разбудить кого-то, лежащего рядом. Я уснул.
    Нет. Я не предал себя.
    Говорят, если вам снится сон, это означает, что ваш мозг все еще работает. Означает, что он не смог расслабиться. Что вы думаете. Ретикулярная формация переносит мысли из сознания в подсознание. Вы видите картинки.
    В ту ночь я смотрел на огромный гриб в поле. Высокая, примерно по колено, трава сочно-зеленого цвета. Она колышется из стороны в сторону, поддаваясь веяниям ветров. Трава слегка касается ножки гриба; округлой и белой, примерно два метра в диаметре. Это был мухомор. Со здоровенной красно-оранжевой шляпкой в белые точки-горошины. Казалось, что, если он упадет на меня, то задавит. Но он стоял ровно, даже не качаясь на ветру.
* * *
    Я проснулся. Солнце било в глаза даже сквозь толстые шторы. Мне это никогда не нравилось. Я проснулся тяжело. С каким-то неопределенным грузом на сердце. Как будто я сделал что-то очень плохое и тут же начал оправдываться. Как будто я был не прав, а доказывал обратное.
    Родителей дома не было. Я испугался. По-настоящему чуть не наложил себе в штаны прямо посреди нашей квартиры. Куда они исчезли? Куда они делись? Что с ними случилось? На эти вопросы я не мог дать ответы. Как, впрочем, и никто другой.
    Тогда мне показалось, что лучше всего – это просто позвонить в милицию. А они уже пусть делают, что считают нужным. Вызывают скорую. Или обзванивают морги. Или ищут моих родителей. Так я и сделал. Не скажу, что это стало роковой ошибкой в моей жизни. Вовсе нет. Небольшой опыт от общения с нашими внутренними органами – это даже полезно. Конечно, они никого не стали искать. Так, сделали пару звонков, только и всего.
    Родителей не нашли. Тела родителей - тоже. Я остался жить один. Совсем один в нашей квартире, где все говорило о еще недавнем присутствии моих родителей.
    Нет. Я не плакал.
    Иногда я пересматривал старые фотографии. Иногда я ставил кассеты с видеозаписями с разных праздников. Смотрел их и вспоминал. Запахи. Голоса. Разговоры. Любые мельчайшие частицы. Я любил образы. Образы своих мамы и папы.
    Я бросил школу. Не потому, что я ее не любил. Или не хотел учиться. Просто, мне это было не интересно. Все, что надо было знать, я уже знал. Умел читать. Писать. Умел вычислять. Социальные службы не заинтересовались мной и почему-то не отправили в детский дом. Почему-то никто не названивал мне. Никто не стремился выселить меня. Казалось, что вокруг и вовсе никого нет.
    В один прекрасный день я, взяв с собой несколько кульков и рюкзак, просто вышел из дома, чтобы никогда туда не вернуться. Я шел прямо, никуда не сворачивая, пока улица не кончилась. Пока я не пришел к очередному зданию. Повернув, я снова шел прямо. Прямо до следующего дома. До дома, у которого можно повернуть. Влево. Вправо. Мне было все равно.
    Столь извилистая дрога жизни привела меня к моей первой работе. Работе курьера. Мне доверили старый обшарпанный мопед и сказали научиться на нем ездить. Я развозил какие-то документы. Приехал. Нашел человека. Подписали. Вернулся. И так по пять раз в день. Я получал гроши. Но это никого не волновало. Ни их, ни меня. Мне хватало, их устраивало.
    Когда я сидел у третей опоры моста, я вдруг подумал:
    Взять нож. Подойти к человеку. И пырнуть его. Это убийство. Когда разлетаются капли крови. Когда образуется огромная алая лужа, медленно перетекающая в ручей. Когда человек кричит не своим голосом или слабо похрипывает. Это убийство. Когда ты быстро бросаешь нож. Когда ты бежишь. Когда ты, весь вспотевший от страха, кидаешься мыть руки. Это убийство. Когда ты придумываешь себе алиби. Когда ты скрываешься. Когда ты боишься. Это убийство.
    Но, если твоя мать. Если твоя сестра или брат. Если твоя девушка. Если твоя жена. Если кто-то лежит в больнице. На белой кушетке с кучей капельниц и катетеров. Если кто-то не двигается. Не думает. Просто лежит и видит сны. Или не видит. Если кто-то в коме. После автокатастрофы. После драки. Если от вас зависит его жизнь. Вы можете прийти. С обычным еженедельным визитом. Просто сесть рядом с кем-то. И совершенно официально. Совершенно законно. Лишить жизни. Убить, отключив жизнеобеспечение.
    И это уже не убийство. Почему? Просто потому, что так решили люди. Собралось несколько человек. И решили. Создали определенное общественно мнение. Подготовили людей. Лишить жизни ножом – это убийство; отключить аппараты – нет. Даже, если вы будете ходить по городу и кричать: «Я отключил искусственное питание своему брату!» – Вас все равно никто не осудит. Кто-то решит, что вы просто не смогли платить за его содержание. Кто-то подумает про себя: «Обстоятельства». Кому-то будет наплевать. Кто-то посочувствует. Пожалеет.
    Но, стоит вам хоть шепотом намекнуть человеку, что вы убили кого-то. Вам не жить нормальной жизнью. Не забудьте только добавить: «Да. Я убийца. Только ты никому не рассказывай». И все. Не важно: мужчине вы рассказали про свой условный подвиг или женщине. Все равно через пятнадцать минут еще двое будут знать про убийство. Так дойдет до знакомого-участкового. Затем поднимется выше. И вот, вы уже в СИЗО или прямо в зале суда. У вас на руках наручники. Вы сгорблены и устали. От допросов. От насилия. Вам кажется, что это никогда не закончится. Но это не так. Закончится, через пять-семь лет.
    Года два поработав курьером, я устал. Моя жизнь была похожа на круг. Дом. Работа. Дом. Теперь я снимал комнату в старой пятиэтажке у одной еврейской семьи. Они владели всеми квартирами и сдавали их как угодно. Жилка предпринимательства. Я решил сменить место работы. Я стал получать больше. Ходить в спортзал. Качаться. Тренироваться. И получать больше денег. Кем я был? Я был вышибалой. Огромным и сильным.
    Я каждую ночь стоял у входа в клуб. Я был самым злым. Всех, кто мне не нравился, я бил. Просто давал кулаком по лицу, ломая переносицу ни в чем неповинным людям. За их манеры. За то, что лезли без очереди. Я снова бил. Коленом в ухо. Человек почти всегда падал. И корчился. Может быть, даже в луже крови. Или лужице. Но, стоило ему вызвать милицию, как никто ничего не помнил. Никого тут не было. И никто не видел меня.
    Заработав первые деньги я, как неопытный работник, тут же начал их тратить. Выпивка. Проститутки. Наркотики. Я убивал все свободное время. Просто брал и стирал его с лица земли. Мое время. Конечно, смотря на это сквозь призму своего возраста, сейчас мне кажется, что я занимался откровенной ерундой. Простым просаживанием зарплаты.
    Еще через год мною заинтересовались. Грузные. Уставшие. Злые люди. Те, которым нужны были мускулы. Мускулы, умеющие бить. Пытать. Калечить. Заставлять. И стрелять. Поэтому я пошел на курсы стрельбы из пистолета. Если кто-то считает, что я был полным кретином – это не так. Просто, когда ваши родители пропадают без вести. Вы уходите из дома. Вас никто не любит. Когда все это случается, вам очень нужны деньги. Мне были нужны деньги.
    Я все еще сидел у третей опоры моста и думал:
    Не все закончилось так быстро. Я не перестал отпускать души людей. Господь присылал все новые фразы. Я все так же выполнял условия договора. Фраза – отпущение. Священники отпускают грехи. Ты исповедуешься. Ты молишься. Тебе тяжело. Когда ты устал нести груз своих нечистых поступков, ты можешь просто прийти под купол очередной церкви и раскаяться в своих грехах перед алтарем. Стоя на коленях, ты очистишься. Ты станешь как новый. Даже лучше.
    Но у меня все не так. Стоит тебе сказать фразу. Ту, о которой ты даже не подозреваешь. Фразу, смысл которой вечно будет покоиться где-то в глубинах нашего подсознания. Ты сказал и умер. Через день. Через полдня. Через минуту. Это зависит не от меня. Только от Господа и его к тебе отношения. От того, как ты живешь. От того, насколько ты грешен. Хотя, я не знаю критериев Божественного выбора. Он дал, он взял.
    Наверное, мне не стоило отправлять души своих родителей. Тогда. В детстве. Сейчас я смотрю на тот поступок косо. Расскажи я кому-нибудь про это, меня упекут в лечебницу, конечно. Поэтому, даже спросить совета не у кого. Спросить, а правильно ли я поступил. Сейчас я один. Я как будто бы проснулся ото сна. Когда вы живете с родителями, вы словно окутаны незримой пеленой любви и заботы. Вам не нужно ни о чем думать. Вы на отдыхе. Просто лежите в тишине и покое. Пьете свой неиссякаемый коктейль перспектив. Надежда так и прет из вас. Юношеский максимализм. Детская непосредственность.
    Иногда все таки удается выйти из этого омута. Но только на время. Вы едите в какую-то страну. На как бы отдых. Вас селят в комнате с тремя ребятами. Нормальными. Здоровыми. И почти взрослыми. Почти. А вы ведь самый ответственный. Вы все время за ними наблюдаете. Не следите. Но наблюдаете. «Поставь это на место». – Говорите вы. «Не трогай то». – Снова поясняете вы. « Не стоит это делать». – Старайтесь вы объяснить.
    Такой отдых – это что-то вроде отрезков самостоятельной жизни. Маленький эпизод, когда ты совсем один. И ты способен думать. Трезво оценивать ситуацию. Ты подчиняешься воле разума. Ты вслушиваешься в себя. Делаешь только то, что надо. Ты молодец. Но для меня это уже не отрезок. Это моя жизнь. Один большой ее кусок с началом и без конца.
    Нет. Я не был в отчаянии.
    Став старше, я понял, что не стоит так тратить деньги. Точнее, мне об этом намекнули. Избив пару десятков человек и обзаведшись домом, я так же нашел себе девушку. Это была одна из тех шлюх, с которыми я отдыхал. Красивая. Стройная. Не глупа. Но не умная. Она стала проституткой не потому, что любила секс. Не потому, что была озабоченной. Просто, ей нужны были деньги. Каких-то пару бумажек в день. Чтобы поесть. Чтобы привести себя порядок. Доехать до дома. И лечь спать. Спокойно. Мирно. Без эксцессов.
    Я познакомился с ней. Переспал пару раз. И мы стали общаться. Все больше и больше. Потом каждый день. Потом, она ко мне переехала, предварительно завязав со своей деятельностью. Мы много разговаривали. Мы влюбились. Это была моя первая любовь. Первая и последняя. Мы поженились через полгода.
    Уже в начале наших отношений она говорила мне, что не стоит тратить деньги. Так, как я это делал. Но, ближе к свадьбе, у меня просто пропала потребность тратить их таким способом. Просто потому, что я любил. Я был счастлив и доволен. То, что теперь я был старшим в нашей небольшой бригаде. Бригаде громил. Из шести человек. Это никак не омрачало мою жизнь. Просто, я получал еще больше денег. Еще больше, чем раньше.
    Становясь старше, ты становишься умнее. Обычно. И я становился. Я пошел в университет. Не прекращая свою скромную деятельность палача, я учился. Учился на экономиста. Учился хорошо. Я заплатил за то, чтобы меня приняли без аттестата о полном среднем образовании. Я знал, что мне помогут устроиться на другую работу. Я знал, что это возможно. Это надо для меня. Для моей жены. И для нашего общего ребенка. Перспектива. Поэтому я и учился. Будущее.
    У нас родился мальчик. Совсем маленький. Пятьдесят восемь сантиметров. Четыре с половиной килограмма. Он был похож скорее на меня. Такой же цвет волос. Такие же руки. Спокойные движения. Малой рос. Однажды мы купили крысу. Он попросил. Маленькую белую крыску-альбиноса. На день рождения. Она все время пила воду. Могла стоять у своей мисочки, согнувшись, и пить. Три минуты. Пять. Десять.
    Моя жена сказала тогда:
    - Если она будет столько пить, она же лопнет!
    - Ничего. Мы ее заклеим. – Ответил сын.
    Сидя у третей опоры моста, я думал:
    Говорят, что ребенок отличается от взрослого своим мышлением. Они видят то, чего мы не видим. Замечают что-то новое для себя. Открывают закрытые для взрослых двери. Они могут узреть нечто красивое в обыденном и простом. Например, цвет дерьма. Вы подтирайтесь, сворачивайте бумажку и выкидывайте. Коричневый. Вы ни на чем не останавливайте взгляда. Цвет и запах привычный. Все ясно и понятно. И так каждый день, а то и по два раза.
    Но, если вдруг кал стал красного цвета. Вы обратите на это внимание. Кровотечение из толстой кишки. Если он стал черного цвета. Вы удивитесь. Кровотечение из желудка. Из двенадцатиперстной кишки. Если зеленого - не самый радужный цвет для экскрементов - у вас повышенное содержание желчи. Может быть, бело-серый - желчь перестала поступать в кишечник.
    Ребенок бы заметил сразу. Он бы спросил: «Почему какашка коричневая? Это как шоколад. Как земля. Как деревяшка. Почему?» И никто бы ему не ответил. Потому, что это не важно. Это обыденно. А ему интересно - ребенку. Он спрашивает снова, вы не отвечаете. И дело не в том, что не хотите, просто не знаете. Все цвета дерьма, все проблемы с ними связанные вам известны. Только не ясно, почему оно коричневое, как шоколад.
    Я закончил университет и меня устроили на работу. На неплохую работу. Устроили те же люди на которых я работал раньше. Это можно было расценивать как повышение по карьерной лестнице. Я снова стал получать больше денег. Мы пристроили к домику террасу. Я больше не разбивал костяшки о чьи-то челюсти и вообще, моя жизнь стала в разы спокойнее. Работа с девяти до шести. Как когда-то было у отца и у матери.
    Самое ужасное, что мне даже было некуда прийти. Негде присесть и заплакать. Не было могил родителей. Бабушек. Дедушек. Не было ничего. Только я. Один. Моя жена. И мой сын.
    Сидя у третей опоры моста:
    Я стал замечать, что у каждого человека свое летоисчисление. Свой собственный год. У футбольных фанов год начинается одновременно с началом футбольного сезона. Кто-то живет от свадьбы до свадьбы. Кто-то – меряет все датой своего рождения. У кого-то год начинается первого января. У школьников – в сентябре. У всех по-разному. И, бывает, ты говоришь человеку: «Я встретил ее в начале года». А он так удивленно на тебя смотрит и спрашивает: «В сентябре? Разве? А я-то думал, вы встретились зимой. Так странно». Очень странно.
    Ты приходишь домой чуть раньше обычного. Просто для того, чтобы сделать приятное своей семье, своему сыну, жене. Ты стоишь перед дверью и уже третий раз нажимаешь на кнопку звонка. Раздается приятная слуху мелодия, словно кто-то играет на саксофоне, но ничего не происходить. Ты просто достаешь ключи из своего портмоне и открываешь дверь. Большую бронированную дверь. Конечно, так можно было сделать сразу, но стоит соблюдать негласные правила этикета.
    Ты заходишь в просторную прихожую своего дома. Она больше похожа на холл. Тебя ничего не настораживает. Ничего. Занавески на окнах открыты, солнце попадает в комнату сквозь большие, от пола до потолка окна, пробиваясь сквозь зелень вокруг дома. На полу видны разнообразные тени. От кофеварки. От соковыжималки. От блендера. От вазы. Ты уже на кухне. В своем рабочем костюме и мягких махровых тапочках зеленого цвета.
    - Дорогая, ты где? – Кричишь ты немного настороженно. Словно, боишься кого-то разбудить. Словно, думаешь, что с тобой играют. Ты кричишь шепотом и никто не отвечает. Ты заходишь в спальню. В просторную и широкую спальню. Сбоку от тебя находится шкаф во всю стену. Черный, с дверцами-зеркалами, он похож на огромную, нависшую над комнатой скалу. Слева – очередное окно. Весь дом в окнах. И бронированные двери тут ни к чему. Посреди комнаты стоит широкая двухместная кровать, накрытая алым шелковым покрывалом. У изголовья выпирают два небольших горба – подушки.
    Ты озадачен. Пустая прихожая. Пустая кухня. Пустая спальня. В гостиной тоже никого нет. Ты видишь телевизор на привычном месте. Музыкальный центр. Книжные полки. Море литературы. Море неизведанных тобой книг. Все, о чем ты мечтал, к чему стремился, чего хотел. Все тут. Ты слышишь шаги. Быстрые бегущие шаги. Это твой сын. Ему уже тринадцать лет и он спускается по лестнице из своей комнаты. Он уже не бросается тебе на плечи. Он просто подходит. Сдержанно сует тебе свою руку и говорит:
    - Привет, пап. – Он смотрит на тебя слегка уставшим взглядом. – Как твои дела? Как работа?
    - Привет. – Отвечаешь ты. – Все в порядке. Как обычно - с девяти до шести. А ты как? В школе все нормально?
    - Да. Делаю уроки, устал немного. Сегодня мама не смогла меня забрать. Пришлось ехать самому. Далековато, знаешь ли, но я справился. Приехал, поел и вот, тружусь.
    - Молодец. – Говоришь ты своему сыну. – А не подскажешь, где сейчас мама?
    - Она сказала, что будет в саду. Наверное, и сейчас там. – Отвечает парень. Он улыбается, разворачивается и уходит. Идет к себе в комнату, все так же стуча ногами по лестнице. Стук. Стук. Стук.
    - Спасибо. – Кричишь ты ему вдогонку.
    Ты выходишь их гостиной на террасу. Тебе в лицо ударяет ветер - свежий и по-своему приятный. Слегка прохладный, он как будто сдувает с тебя усталость и уносит ее куда-то. Впереди виднеется речка. Прозрачная вода, что слегка отдает голубизной, просто течет по земле; а на ее фоне можно разглядеть беседку - небольшой полу-домик, выкрашенный в ярко-красный цвет. С зеленоватыми узорами-завитушками, изображающими листья разных растений. Его слегка шелушащаяся краска блестит на солнце, как будто беседку только что облили водой. Ты идешь к ней.
    По узкой, выложенной серым гранитом, тропинке. По тропинке для двоих. Ты передвигаешь одну ногу. Затем другую. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Это твои тапки бьются о твои же пятки. Будь у тебя соседи, они бы тыкали пальцем в парня, который носит дорогие костюмы и тапочки одновременно. Их лица бы озаряли американские улыбки. Такие же американские, как тот додж. Ты идешь. Мимо тебя проплывают цветы. Маки. Ромашки. Розы. Георгины. Тюльпаны. И трава. Высокая трава почти по колено. Зеленая, как тот кал - если желчи слишком много.
    Ты почти дошел до беседки. Ты уже вытягиваешь шею, чтобы поскорее увидеть свою жену. Бывшую проститутку. Ты смотришь, но там никого нет. Тебе становится не по себе, совсем немного. Ты просто стоишь перед беседкой. Перед входом и смотришь по сторонам - никого. Ты обходишь беседку справа. Солнце светит очень ярко, будто пытается зажарить кого-то под своими тяжелыми лучами. Вода в реке журчит очень громко, словно, это неистовый горный поток, а не маленькая речушка. Запах. Дурманящий запах трав и цветов. То до тебя доносится что-то одно, то другое, то все вместе. Кажется, что ты в аптеке. Только в свежей и чудесной аптеке.
    Ты обходишь беседку и вдруг видишь: твоя жена лежит прямо на земле. Трава вокруг нее примята и уже не выглядит так красиво. Из ее шеи вытекают последние ручейки красной, словно беседка, крови и тонкой струйкой опускаются в речку. Вода уносит их куда-то далеко, оставляя на виду лишь слегка розоватые отблески. Она мертва.
    Наверное, если бы, когда я был подростком, я не лишился своих родителей, я сейчас плакал. Я бы стоял на коленях у трупа моей жены и рыдал, взяв ее за руку. Я бы тряс ее за плечи и кричал, вздымая голову к небу: «За что?!». Но ничего подобного не было. Я нахмурил брови, скривил губы и пошел домой. Как и тогда - несколько лет назад. Я просто взял телефонную трубку, набрал нужный номер и стал ждать. Через двадцать минут приехала милиция.
    Мне даже не было жаль нашего сына. Честно. Можно считать меня бездушным уродом, который всю жизнь зарабатывал грязные деньги. Но это неоценимый опыт; или психополовая травма. Если твоя мать умирает, когда тебе тринадцать: у тебя бешено бьется сердце, ты ничего не понимаешь. С месяца два вся жизнь вокруг проходит мимо. Ты как в вечном сне: хочется пробить это странную оболочку, но ничего не получается.
    Сидя у третей опоры моста, я размышлял:
    Если кто-то сказал, что чьи-то души уходят в бездну по велению отпускателей, а чьи-то сами - это бред. Все души надо отпустить прежде, чем они вылетят из тела. Душу моей жены тоже кто-то отпустил. Какой-то парень или девушка. Мальчик или женщина. Девочка или мужчина.
    Никто не отпускает только души самих отпускателей. По договору, отпускатели душ сами отпускают свои души, куда им вздумается. Своего рода тавтология. Все души в ад, одна душа в рай - по договору.
    Мне импонирует, что Господь сжалился надо мной, что он не заставил меня снова отправлять душу близкого человека. Родного. Жены.
    Нет. Я не жестокий.
    Когда ребенок еще маленький ему очень легко - детская непосредственность. Он может наложить себе в штаны, не моргнув глазом, и никто ему ничего не скажет. Детям ведь можно, а взрослым нет. Интересно, есть ли возрастная шкала, которая говорит, после скольких лет жизни ходить в штаны неприлично? Когда ты ребенок. Тебе проще.
    Мальчик стоит на площадке у песочницы. Ему лет пять. Он стоит, держа в руке лопату, и смотрит на маленькую девочку. Она сидит в песке и что-то строит. Инстинкт созидателя, заложенный в нас с детства. Одну пасочку, ставя на другую, она возводит песчаные замки, большие и просторные. Удобные, песчаные замки.
    Мальчишка подходит к ней, залазит в песочницу и садится рядом на корточки. Он говорит:
    - Как тебя зовут?
    - Алена. – Смущенно отвечает она.
    - А меня Паша. Давай дружить?
    - Давай.
    И никого не интересует, какой у этой девочки будет размер груди в будущем. Какой у этого парня будет достаток. Их социальное положение. Их взгляды. Воспитание. Кто из какой страны. Кто какой религии. Неважно, сколько у кого пальцев на правой руке. Не имеет значения, ходишь ты в школу или нет. Им все равно. Просто. Как тебя зовут? Алена. Давай дружить? И все.
    Но этот мальчик становится старше. Он уже не помнит эту маленькую девочку. Он не помнит, что ее зовут Алена. Он забыл. Друг на один день. Одноразовый друг. Это уже даже не мальчик. Это не пухлый карапуз. Это высокий и статный молодой человек. Блондин. Голубые глаза. Лучезарная улыбка.
    Он стоит у стены на дискотеке. У стены длинною в несколько десятков метров в обе стороны. Огромный зал ночного клуба, где снуют кучи людей. Все потные, пьяные, обкуренные или обдолбанные - молодежь нового поколения. В том, дальнем углу предлагают ширануться. Первый раз - бесплатно. Или просто берут за руку любого, проходящего мимо, и суют ему в вену шприц. Он пытается вырваться. Но тех двое. Они сильнее. И никто ему не спешит помогать.
    Играет громкая кислотная музыка, отдающаяся разноцветными узорами в голове - как во всех современных клубах. Туц. Туц. Туц. Она давит на мозг. На уши. Выходя из клуба ты еще долго не сможешь нормально слышать, поскольку в ушах словно бы находятся две пивные пробки.
    Парень все стоит. Он смотрит на девушку в коротком платьице, что мило танцует со своими подружками у вон той колонны. Он буквально пожирает ее взглядом, почти облизывает, почти съедает. Девушка вся блестит под светом прожекторов, что мигают в такт музыке. Такое у нее светящееся платье. Яркое.
    А парень все стоит. Он не решается подойти. Его сердце ускорят ритм, пытаясь угнаться за плейлистом. Он боится. Это уже не песочница. Тут нельзя просто так наложить в штаны или от страха, от волнения. Нельзя. Тем более, возле той девушки. Той, которая тебе нравится. И он не подходит.
    Нет. Мой сын не трус.
* * *
    Мне семьдесят. Я ужасно богат. Это тот социальный статус, когда купюры лезут из тебя, буквально, из всех дыр. Если бы я мог, я бы даже испражнялся купюрами, словно тем зеленым дерьмом. Американскими долларами. Дома. Машины. Квартиры. Все на свете. Такое часто бывает: пока ваш босс развлекается, вы упорно работаете, чтобы занять его место. И тут: бац! И вы уже сидите в его кожаном кресле и смотрите на панораму города из его огромного окна. Если, конечно, он не спохватится во время и отправит вас в тюрьму или прямо на тот свет.
    Впрочем, мне повезло.
Мой сын вырос. Он не был большим человеком, пока что; но, ему повезло. Если бы не смерть матери, он бы остался навсегда таким же серым, как небо перед грозой. Он был бы неженкой. Пухленьким, с розовыми щечкам. Все бы дули ему в зад, выполняли любые поручения и давали бы немеренно денег. На все. Он бы стал наркоманом или спился . От него бы осталась лужица - желтая - и пахло бы как в тех далеких школьных туалетах.
Я был доволен прожитой жизнью. Я до сих пор отправлял души людей. Фраза. Отправление. Одна душа в рай. Одна за всю жизнь. Все остальные – в ад. По договору, все честно. Все родственники-друзья отправляются на общих правах. Все, как один. Работа. Дом. Работа. С девяти до шести. Всю жизнь. Удар. Перелом. Учеба. Кабинет. Больший кабинет. Еще больший кабинет. Самый большой кабинет. Плюс жена. Минус жена. Мягкий сын. Жесткий сын. Изменения – наша жизнь. Наша роль – приспособиться.
Сидя у третей опоры моста, я думал:
    Стало глупо зарабатывать деньги. Так, будто я подошел к какой-то огромной кирпичной стене, как будто я уперся в нее лбом и не могу идти дальше. Казалось, я добился всего, большего мне не надо. Жизнь стала терять смысл. Смерть – обретать новый. Я стал завидовать своему сыну и всем прочим молодым людям - из-за их возраста.
    Не потому, что, пока ты молодой, ты можешь быстро бегать, высоко прыгать, сильно бить, приседать, отжиматься или подтягиваться по десять раз. Вовсе нет. Просто, пока ты молод, ты можешь жить. Перед тобой огромное будущее. Ненасытный, ты стоишь перед бездной. Перед тобой открыты все двери. Перспектива – твой козырь. У меня ее не было. Казалось, что никогда не было, этой волшебной карты, этого секретного преимущества - перспективы.
    Сейчас – конец. Все. Я слишком слаб, чтобы бегать по утрам. Я не могу плавать в своем олимпийском бассейне. Я устал подниматься к себе в спальную на втором этаже. Я не способен даже играть в пинг-понг со своим маленьким внуком. Да. У меня есть внук.
    Когда ты молодой и бедный – это лучше, чем, когда ты старый и богатый. Особенно, если ты сейчас старый и богатый смотришь сквозь призму своего состояния на жизнь. Сквозь свои деньги. Тогда все кажется несколько легче. Словно, все повториться. Будет так же. Ты молод и беден. И обязательно станешь стар и богат. Но не факт, если быть честным.
    Я сижу у третей опоры моста.
    Прямо на перилах, свесив ноги вниз. На ограждении. Я устал. Пытаюсь собраться с мыслями. Пытаюсь проделать все тоже самое, что делал лет с восьми - почти всю жизнь. Тут. Позади меня движется длинный поток машин. Такой длинный, что не видно его конца, уходящего куда-то в правый, холмистый берег города, ни его начала. Машины не стоят и не едут, они просто катятся. Медленно, словно никто уже никуда не спешит. Никому не надо домой, не надо в ресторан, не надо на ужин, не надо в театр, не надо на сеанс к психологу. Не надо. Никому. Никуда. Одни начинают включать фары уже сейчас, другие упорно сигналят впередиедущим. Кто-то пытается перестроиться. Причина тянучки неизвестна. Наличие причины маловероятно.
    Подо мной течет река. Широкая река. Когда-то она служила дорогой. Еще во времена Киевской Руси. Дорогой для судов. Ее воды совсем тихо журчат, они несутся вниз через всю страну и там вливаются в море. Она широка, ее воды отражают лучи летнего солнца, слегка ослепляя. Река длинною в вечность течет по родной земле. Если залезть в воду и провести там минут пятнадцать, можно выйти немного ниже по течению, а под ногами песок - совершенно незаметно, мягко и приятно.
    Неприятный запах - выхлопы проезжающих машин. Но, только поначалу. Потом дует ветер, словно девушка овивает он вас своими нежными потоками и вонь куда-то исчезает. Вместе со старостью. Кажется, вы помолодели, стали свежее. Как яблоко. Пахнет морем, хотя, его тут вовсе нет. Но создается такое впечатление, что ветер принес с собой маленькие песчинки и немного соли. Мелких соленых катышков, которые облепляют лицо и щиплют. Ты чувствуешь себя свободным. От мыслей. От жизни. От свободы.
    Вдруг машины остановились. Не плавно, а все - одномоментно. Замерла и река. Волны. Совсем небольшие так и застыли. Замерла какая-то ржавеющая изнутри баржа. Все остановилось. Я словил себя на том, что ветра тоже нет и даже я не дышу. Все замерло.
    - Привет. – Ко мне подходит какой-то человек. Он садиться рядом и свешивает ноги вниз.
    - Привет. – Отвечаю я охрипшим старческим голосом, пытаясь взглянуть на своего собеседника. Но повернуться не могу. Мы сидим и молчим. Никто не говорит ни слова.
    - Тебе не интересно, кто я? – Спрашивает незнакомец.
    - Нет.
    - Почему? – Снова спрашивает он.
    - Зачем мне знать, кто ты?
    - А как можно разговаривать с человеком, не зная его имени?
    - У тебя нет имени. – Отвечаю я. – Ты Бог. - Мы сидим там, как два старца, умудренных опытом. Я – житейским, а он – вселенским. Мы улыбаемся палящему солнцу, тепло которого никто из нас не чувствует. Мы смотрим на застывшую воду, красоты которой не можем рассмотреть из-за давно потерянного зрения.
    - Как у тебя дела? – Спрашивает он.
    - У меня нет дел. – Отвечаю я. – Бизнес принял сын. Он работает. Я уже нет. Я сижу тут. Тут мои дела. Моя жизнь. В этих маленьких и быстротечных мыслях. А твои как?
    - Мои как всегда непросто. И вам как всегда не понять. – С явной улыбкой говорит Господь. – Ты прости меня за твоих родителей. Там такая неразбериха. Сложно за всеми уследить.
    - Ничего. – Отвечаю я. – Зачем ты пришел сегодня?
    Я смотрю куда-то в сторону города. Он еще полторы тысячи лет назад раскинулся на этих холмах. И до сих пор стоит. Вдалеке виднеется выкрашенная в красный с белыми полосками труба. Пока я сидел тут, из нее валил дым. Но сейчас и он замер вместе со всем городом, а может быть и миром. Серый дым, который постепенно поглощало небо.
    - Я пришел сегодня, чтобы сказать тебе: время. – Отвечает Господь.
    - Ясно. – Я вздыхаю. – Я ждал этого момента.
    - Все ждут своего момента. – Бог все так же сидит рядом. – Я давно хотел у тебя спросить: все-таки, почему ты отправил души родителей?
    - Это - моя робота. – Улыбаюсь я. – Что мне оставалось?
    - Ты говоришь сейчас как человек.
    - Я и есть человек. – Снова мои губы превращаются в искривленную улыбкой полоску. – По договору. Родители. Браться. Сестры. Дедушки…
    - Знаю. – Говорит Господь, прерывая меня на полуслове. – Но почему ты их обоих отправил в преисподнюю? Ведь одну душу ты мог отправить в рай.
    - Мог. – Я улыбаюсь еще шире. – Лучше вдвоем гореть в аду, чем одному потчевать в раю.
    - Не уж-то это единственная причина? – Спрашивает Бог.
    - Вовсе нет. Я отправил их обоих в ад потому… - Я подпираю рукой подбородок. – Кто отправляет душу отправителя?
    - Он сам. – Отвечает собеседник.
    - Именно. Я отправляю свою душу. – Говорю я, поднимая голову к небу. - В рай.
    Одна душе в рай. Все остальные в преисподнюю. Родственники на общих правилах. Все по договору.
    Нет. Я не обманул Господа.

P.S. Повесть написана с двумя альтернативными сюжетными линиями, отчего и наблюдается разделение на вариант Сатаны и вариант Господа. Спасибо за внимание.
Июль 2010


Открыть | Комментарии 16

Из жизни третьей опоры моста (стр. 9-12)


Здравствуйте, дорогие друзья. Я влился в нелегкий учебный процесс, выздоровел, вроде бы как, но ощущения складываются таким образом, будто бы зимней паузы в виде каникул и вовсе не существовало, а Новый Год я праздновал множество лет назад. Дела мои идут весьма скромно и немногоденежно, но подобное ни в коем случае не служит помехой для ежедневного колледжского веселья и вечернего отдыха.

Сюда же я пишу, дабы выложить очередную часть моего произведения, название которого вы имеете возможность читать в заголовке. Предыдущие две части можно легко обнаружить по ссылкам:

ПЕРВАЯ

ВТОРАЯ

Желаю приятного прочтения.

Вариант Господа
    Опять я сидел у третей опоры моста и думал:
    Нет. Я не могу. Я просто не могу отпустить души своих родителей. Господь не простил бы мне, отпусти я их. Он бы посмотрел на меня своим гневным взглядом и тут же испепелил. Я уверен. Это не этично. Не гуманно. И просто аморально. Аморально то, что мне надо сделать. То, что меня заставляет сделать сам Господь, в соответствии со своим контрактом. Впрочем, он же меня и осудит потом. Хоть и с его стороны это было бы не красиво.
    Не знаю, за что мне это. В детстве я всегда ходил в церковь. Каждое воскресенье стоял там на коленях и молился. Молился каждый раз перед тем завтраком. Перед обедом молился. И перед ужином. Молился, когда Господь спасал меня от неприятностей. Я точно знал, что это он. Я молился, когда работал на него. Я молился и до этого. Я не особо нарушал его десять заповедей. Я не поминал его всуе. Вообще я один из самых порядочных граждан, которые живут на нашей планете.  В конце концов, слишком многое зависит от толкования.
    Когда ты стоишь на балконе, упершись взглядом в звездное небо, что слегка отдает желтизной из-за городских фонарей, ты хочешь перелезть через ограду и спрыгнуть вниз. Спрыгнуть вниз, чтобы взлететь. Улица – единственный источник свежего воздуха, который есть у людей. Это говориться о тех, окна чьих квартир располагаются не ниже седьмого этажа. Ты стоишь и вдыхаешь. Свежесть. Та, за которой обычно едут за город. Едут на пикник. В лес. На речку. Она тут. Стоит только выйти ночью на балкон и вдохнуть. Это не туалет и не школьная столовая. Тут нет ничего лишнего или ненужного. Тут только воздух. Настоящий.
    Я уснул. Уснул с мыслями о том, как было бы хорошо, откажись я тогда. Как было бы хорошо, пошли я этого ангела-еврея куда подальше. Сейчас бы сидел с ампутированным легким. Зато меня бы не мучил выбор. Такой сложный и такой отягощающий выбор. Ответственность. Любовь.
* * *
    Я проснулся. Я был впервые этому рад. Рад, как будто бы мне пять, и я только что увидел у себя в комнате новенькую игрушечную машинку. Как будто бы я ослеп, но зрение восстановилось. Как будто бы я упал с велосипеда на большой скорости и ничего себе не сломал. Как будто у меня наконец-то прошел гипертонический криз. Как будто только вчера к моей голове приставили пушку, но я сумел убежать. Радость.
    Резко встав с кровати, я вышел из комнаты и пошел на поиски родителей. Они уже собирались на работу. Мама как обычно возилась в уборной, то ли делая себе прическу, то ли крася ногти. Папа сидел на кухне и ел. В комнате стоял приятный запах. Словно недавно что-то жарили на раскаленной сковородке. Яичница с беконом. Поколение, выросшее в советском союзе, не должно есть такую пищу на завтрак. Впрочем, это можно назвать своеобразной аномалией.
    - Доброе утро. – Сонно буркнул я, радуясь в душе. – Все в порядке?
    - Доброе. – Ответил отец. – Да. А что?
    - Ничего. Просто спросил.  Что у нас на завтрак?
- На завтрак у тебя сегодня то, что ты себе приготовишь.
- То есть, омлет. – Подытожил я. – Сегодня на работу вместе?
Мой отец был главой небольшого аграрного комплекса, а мать занималась фармацевтикой. Это было испытание с девяти до шести и ежемесячной зарплатой. Кто-то назовет их богами промышленного века. Кто-то – неудачниками. И я не способен с кем либо поспорить. Своих родителей предпочтительнее называть богами. Но я не был настроен пахать каждый день от понедельника до пятницы. Это, словно тюрьма без которой ты не можешь. Не можешь не потому, что хочешь, а потому, что должен.
Нет. Я не имею ничего против денег.
- Да. – Ответил мне папа. – Сегодня на работу вместе. Впрочем, как в большинстве случаев. Не хочешь вывести машину из гаража?
- Может быть. Но я сонный. Посмотрим. – Сказал я, разбивая ножом яйцо на две части.
Поев, я пошел умываться. Мятная зубная паста. На самом деле всего лишь ароматизированная вязка жижа, которой мы все усердно каждое утро чистим зубы. Холодная вода, попадая в рот, вызывает неприятные ощущения. Как будто один зуб дернулся куда-то на секунду и тут же встал на место. Повышенная чувствительность десен. Так это называется. Бульк. Снова. Еще раз. Бульк. Пополоскав рот, я выплюнул жидкость.
Нет. У меня нет кариеса.
Я оделся: дорогой черный костюм, белая рубашка и красный галстук. Я выглядел строго и достаточно представительно. Впрочем, мне удавалось все это совместить с неряшливой прической и какой-то по-дурацки счастливой улыбкой на лице. Мы с отцом стояли в прихожей, готовые к выходу и ждали маму. Это процесс, который с течением времени просто приобрел рамки естественного. Обыденного.
Я снова сидел у третей опоры моста и думал:
Сейчас насоздавали кучу социальных сетей. Ты сидишь за компьютером и бездумно щелкаешь мышкой, обновляя свою новоиспеченную страницу. Может быть у тебя куча друзей. Или тебя взломали. Или злые администраторы удалили твою страницу. Или тебя забанили. Или ты забыл пароль. Или свой логин. Или тебя заспамили. И ты беспокоишься. Ты трясешься. Ты удручен.
Я помню, один раз я сел за компьютер и уткнулся в одну из своих многочисленных страниц в интернете. Я прокрутил колесико мышки в одну сторону. Затем – в другую. Социальная сеть, где у меня было двести с лишним друзей. Много? Нет. Это стандартные среднестатистические данные. Впрочем, не друзей. Вовсе нет. Приятели. Знакомые. Товарищи. Те, кого я видел однажды. Те, с кем обмолвился парой слов. От кого получил поздравления на день рождения. Случайно. По напоминанию.
Я посмотрел на свой иллюзорный список друзей. Или список иллюзорных друзей. И нажал «удалить». Я проделал этот множество раз, смотря на фотографии людей, которых больше никогда не увижу вживую. Людей, чей голос я слышал всего один или два раза в жизни. Людей, которые никак ко мне не относятся, и к которым я не отношусь никак. Они мне ни друзья, ни родственники. Я им не должен и они мне не должны. Удалить. Снова. И снова. Из двухсот человек мой список сократился до полусотни. Полсотни людей. Полсотни более-менее близких. Тех, с кем можно поговорить. Поговорить раз в месяц.
Когда я рассказал своим друзьям об этом, они в один голос кричали, будто я совершил подвиг. А я-то, дурак, думал, что подвиг – это переплыть Ла-Манш или признаться девушке в любви.
Папа сел за руль. Мама – рядом с ним. Я – сзади. Мы тронулись. Папа водил хорошо. Он начинал с механики лет двадцать назад. Когда еще у его отца была машина. Сейчас уже старая и никому не нужная машина. Но она до сих пор хранилась в гараже. В дедушкином гараже. А все оттого, что он не хотел утилизировать или попросту продать свое авто.
Яма. Колдобина. Лежачий полицейский. Яма. Колдобина. Яма. Светофор. Наши дороги. Ваши дороги. Дороги, сделанные в Советском Союзе. И я им благодарен. Ему благодарен. Ибо без Союза мы бы до сих пор ездили по грунтовкам. Это весело. Представьте, вы едете, а за машиной поднимается густая завеса из пыли и оседает на сзади едущие авто. Они вам не сигналят и не мигают фарами. Потому, что знают: по-другому все равно не будет. Как было бы круто.
Сидя у третей опоры моста, я думал:
В новой машине всегда пахнет кожей. Даже если у вас велюровый салон, там все равно будет пахнуть кожей. Не важно: у вас дорогой Мерседес или какая-то китайская железка. Там все равно будет пахнуть кожей. Чем-то новым. Конечно, со временем, когда вы понавешайте в машине кучу ароматизаторов, у вас будет пахнуть мятой или еловыми ветками. Или еще какой-нибудь вовсе ненужной гадостью. Если вы курите в машине, то свыкайтесь с мыслью, что вам придется ездить там одному.
Машина проносилась мимо всевозможных строений. Больших. Маленьких. Старых. Новых. Красивых. Уродливых. Всяких. Из окна я наблюдал за этим. Вот мы проехали собор. Вот какой-то отель. Потом парк. Офисный центр. Даже я понимал, что город уже не тот, что пять лет назад. И люди не те. Большие. Маленькие. Красивые. Уродливые. Всякие. За ними интересно наблюдать. Интересно смотреть за их поведением.
Иногда, сидя у третей опоры моста, я думаю:
А что было бы, вылези я прямо сейчас из машины и подойди к тому сорокалетнему мужчине. Он просто стоит и продает диски. Нелегально впаривает их людям на стоянке. Разные фильмы среднего качества по облегченным ценам. Что будет, подойди я к нему и дай по лицу. Из носа пойдет кровь. Он закричит, наверное. Что будет, сделай я это просто так. Без ненависти. Без гнева. Без умысла. Что будет, ударь я его ногой под коленную чашечку. Потом, взяв какую-то палку, нанести удар по печени. Потом затылок. Он наверняка бы уже лежал, корчась от боли. Кровь бы все еще текла из его носа. Небольшая алая лужица. Им бы овладел страх. Он бы ничего не понимал. Он бы просил прекратить. Он бы спрашивал: «За что?!»
Мы ехали. Вдруг отец стал притормаживать и сдавать вправо. Я прильнул к окну: на тротуаре стоял милиционер и помахивал своей разукрашенной в черный и белый цвета палкой. Я не знал, что мы нарушили. Впрочем, и без нарушений у наших стражей порядка есть о чем спросить.
Машина остановилась. Папа открыл окно. Достав права, он выключил музыку и стал ждать. Ждать, пока высокий и худощавый гаишник подойдет к автомобилю. Пока он представится. Пока он скажет, в каком он чине. Пока он попросит документы. Пока он посмотрит их. Пока он удовлетворительно покачает головой. Пока он разрешит нам ехать.
- Белка. – Сказал я, ткнув пальцем в окно.  Там, на ветке старого клена уселась маленькая рыжая белочка. Вокруг дерева уже столпилась кучка людей. Они стояли и так же, как и я, тыкали пальцами. Они, с улыбками на лицах, смотрели прямо на чудное рыженькое животное.
- И правда. – Мама взглянула в окно. – Красивая.
- Нечасто встретишь белку в городе. – Добавил к нашему скромному диалогу отец. – Нечасто.
Милиционер замер. Он вдруг изменился в лице. Как будто недоумение смешалось с любопытством. Он поправил фуражку. Слегка великоватую фуражку, как для его головы. Он сказал:
- Держите ваши документы. Все в порядке. Можете ехать. – И тут же протянул моему папе права. Мы не стали мешкать или удивляться столь скоростной проверке. Отец просто нажал на педаль газа и машина тронулась.
Я сразу заподозрил что-то неладное. На заднем сидении я развернулся и встал на колени. Милиционер так и стоял на месте. Он запрокинул голову вверх и что-то шептал. Остановившись, мужчина бросил как будто сочувственный взгляд в сторону нашей машины и пошел по своим делам. Пошел и дальше останавливать ни в чем не виновных граждан.
Нет. Я не испугался.
Просто, это не очень приятно, когда твою душу отпускают. Ты ничего не чувствуешь. Но, если ты до этого несколько лет отпускал души других, то тебе доступно понимание данного процесса.
Нет. Я не был уверен.
Я просто впился руками в сидение автомобиля и стал судорожно думать. Мои пальцы побелели от напряжения. Мой мозг начинал поскрипывать. Я был слегка разочарован. Когда ты еще юное дарование, то твое воображение изо дня в день рисуете тебе исключительно героическую кончину в позднем возрасте.
Почему Господь так странно ко мне отнесся? Сначала я подумал, что он проверяет меня на милосердие. На доброту. На честность. На веру. Но нет. Иначе, этот дядька только что не отправил бы всех нас в преисподнюю.
Я не хотел умирать. Не хотел попасть в ад. Не хотел, чтобы мои родители туда попали. Но подобный конец уже был неизбежен. Мне только и оставалось, что молиться. Так всегда: ты молишься только, когда тебе приходиться ходить по лезвию ножа. Это лицемерие. Это ложь. Это крик о помощи. Молитва.
Мы ехали. Просто ехали. Как обычно. Отец жал на педаль. Сильнее. Потом отпускал. Машина катилась. Светофор. Я уже думал, мы доедем до школы. Но нет. Мы врезались в другую тачку. Серебристый додж, такой же, как и тот. По-американски серебристый додж выехал на встречную. А тут оказались мы.
Я успел подумать только о том, что люблю своих родителей. Что Господь меня обманул. Что он был со мной несправедлив. Я подумал, что, в общем-то, доволен всем. Что мне не на что жаловаться, как прочим. Я подумал. И умер.
Нет. Я не обиделся на Бога.

Продолжение следует


Открыть | Комментарии 27

Из жизни третьей опоры моста (стр. 5-8)


Здравствуйте, друзья-блоггерцы. Я продолжаю для тех, кому интересно, публиковать мою почти повесть на этих блогах. Первую ее часть вы можете найти по ЭТОМУ адресу, а сейчас, прошу:

    По улице на огромной скорости несся серебристый додж. Не просто серебристый, а серебристый по-американски. Как будто он был сделан вовсе не из стали, а из тонкого алюминия или даже фольги; так он блестел. В его маленьком, сантиметров сорок от силы, капоте расплывчато или даже слегка искаженно отражался солнечный диск. И голубое небо. Такой голубой может сравниться только с цветом спокойного и холодного океана. Или с глазами, которые бывают у белесых парниш с улицы, что играют в переходах под гитару. Кажется, ты можешь стоять и слушать часами.
    Додж летел с такой скоростью, что было невозможно нормально прочесть номер машины, не говоря уже о том, чтобы заметить замысловатый узор на колесных дисках. Изредка машина подскакивала на выбоинах в дороге, что не ремонтировали последние лет пять, а этот асфальт положили вообще чуть ли не полвека назад.
    Однажды я сидел у третей опоры моста и думал:
    Тут совсем другой запах, кардинально отличающийся от школьного: ни туалетов, ни столовых, ни кабинетов, ни раздевалок, ни учительских. Только шестиполосное шоссе и огромное, просто немыслимое количество несущихся жестяных коробок. Словно консервные банки на колесах, машины каждый день изрезают полосами эту дорогу, стремясь создать свое собственное маленькое совершенство, обитое тонким слоем резины. Тут есть только один запах; это запах гари. Продукты окисления и неполного сгорания углеводородного топлива выходят через выхлопную трубу из недр машины и поднимаются в небо, оставляя за собой непробивную вонь.
    Нет. Я не люблю этот запах.
    По-американски серебристая тачка все так же несется по улице. В ее сияющем от солнечных лучей боку отражается парк. Маленькие дети идут рядом с везущими коляски родителями, пиная своей тоненькой ножкой оторвавшиеся от деревьев листики. За парком следуют какие-то дома. Одно окно сменяется другим. Другое - третьим. И все это за какие-то доли секунды. Можно увидеть размазанные цветочные магазинчики, какие-то бакалейные лавки, ларьки союзпечати, почти такие же блестящие, как и сам автомобиль. Снова жилые дома. Какая-то зеленая пятиэтажка.
    Вдруг раздался скрежет и удар. По-американски серебристый додж, тот самый, который словно из алюминия или даже фольги, он врезался в огромный КАМАЗ. Просто въехал тому прямо в лоб. Его сверх яркое от солнечных лучей покрытие искривилось и обросло трещинами. Стекла разлетелись на мелкие кусочки, которыми теперь была усеяна все дорога. Одно колесо отвалилось и куда-то покатилось, будто радиоуправляемое. С КАМАЗА разве что осыпалась ржавчина на бампере. Больше ничего.
    Я там был и все видел. Поначалу никто даже не пытался подойти к водителю доджа. Кто-то боялся. Чье-то сердце билось так сильно, что это было слышно даже мне. Кто-то отходил от шока. Кто-то тупо смотрел на разбившуюся вдребезги, раскуроченную и одновременно сплющенную машину. Кто-то стоял и чесал свою репу. А чье-то сердце билось так сильно, что это было слышно даже мне. Так продолжалось первую минуту после аварии. Потом кто-то догадался вызвать скорую. Еще через минут пять она приехала и стала вытаскивать из доджа нечто похожее на человека. Тело, с разбитым до неясной массы лицом, было полностью в крови. Оно было настолько в крови, что можно взять рубашку этого человека, отжать ее и хлынет несколько струек алой, относительно густой жидкости. Мое сердце билось так сильно, что это было слышно даже мне.
    Мое сердце билось потому, что я поднялся на пятый этаж по лестнице. В нашем доме не было лифта. Зеленая пятиэтажка дореволюционной постройки с белыми контурами вокруг окон и рядом прочих украшений. Три парадных, двери которых выходили аккурат на проспект, как и фасадные окна. На первом этаже все с решетками. На втором только некоторые. На третьем – ни одно. Изредка можно было углядеть белые коробки, что служили нагнетателями воздуха в помещения. Небольшой висящий на стене куб, с дыркой-окружностью внутри и вентилятором. На зеленой краске можно было заметить несколько граффити. Современные графитчики из больших городов Америки только бы потыкали пальцем да посмеялись с этих горе - рисунков. Какие-то одноцветные и однообразные надписи, как правило, нецензурного содержания. Часть дома загораживали деревья: каштаны со своими широкими и могучими кронами, увесистыми листьями и толстыми ветвями. И именно сейчас перед нашим домом, перед нашими окнами, серебристый додж въехал в КАМАЗ.
    Нет. У меня уже все в порядке.
    Снова я сидел у третей опоры моста и думал:
    Просто, это страшно, когда у тебя на глазах более-менее легковая машина врезается в огромных размеров грузовик. И страх этот не от того, что ты увидел истекающего кровью парня или что ты испугался. Или слишком громкий скрежет взорвал твои ушные перепонки. Вовсе нет. Ты боишься от того, что даже не подозреваешь, что можно сделать. Ты стоишь так ровно, выпрямив спину. Ты весь напряжен. И смотришь. Ты лицезреешь. Ты наблюдаешь. Ты пялишься. Ты глазеешь. Очень немногим удается перебороть себя, взять трубку мобильника и набрать две заветные цифры. Очень немногим. И я не из их числа. Я сделал все как всегда. Как все. Как обычный зевака. Я просто постоял и посмотрел, а потом пошел по своим делам.
    Я мог сунуть руку в карман, достать телефон и позвонить, но нет. Обычно я так сильно ору, что давно стал взрослым, отчего сорвал себе голос. Но тогда мне захотелось сжаться в угол и тихо, себе под нос, шептать, что я еще очень и очень маленький. Что я не способен. Что я не мог. Я не спас того парня, не вытащил его из машины и не отвез в больницу просто потому, что мне не положено. Никто не предъявлял мне никаких обвинений, а я уже оправдывался в первую очередь перед самим собой.
    Нет. Я не был в депрессии.
    Я зашел в квартиру. Большая четырехкомнатная квартира на пятом этаже. Наш дом был уникальным. Во всей столице таких раз-два и обчелся. Высокие потолки, свыше трех метров. Всего две квартиры на этаже. Всего три парадных.
    В прихожей все было убрано. Как и во всем доме: сегодня приходила домоуборщица. Как и последние пол года: дважды в неделю. Родителей дома не было. Работа, работа и еще раз работа. Кто-то должен пахать день и ночь, чтобы мы жили в таком месте. Я положил свою сумку на пол и облокотил о тумбу. О высокую и узкую, совершенно непрактичную, но красивую тумбу. О тумбу из дерева, выкрашенную в золотистую краску с ярчайшими витиеватыми узорами и небольшими, слегка приплюснутыми ножками. О тумбу, стоящую прямо напротив белой двери в кухню. Где, помыв руки с жидким тягучим мылом, я открыл холодильник. Чистота на кухне – это мамина чистота. Даже кристально чистая чистота не в силах потягаться с маминой. Тут нет ничего лишнего и все всегда можно найти. У всего есть место, и положи ты какую-то вещь не туда, куда надо, будешь сутки стоять, словно провинившийся раб, в колодах. Шутка.
    В холодильнике все было проще простого: на верхней полке стояли самые сытные мясные блюда. На средней: супы. В данном случае какой-то итальянский растворчик. А нижнюю полку занимала остальная дребедень. Я достал себе суп, налил в тарелку и стал греть. В микроволновой печи. В микроволновке. Неважно. Прозрачная, слегка маслянистая, судя по небольшим разводам, водичка с плавающими в ней луком, грибами, картофелем, каким-то мясом и еще рядом смешанных до состояния пюре овощей. Когда я доставал тарелку из микроволновой печи и пытался, ничего не расплескав на плиточный пол, поставить ее на стол мне в нос ударил приятный запах.
    Я сидел у третей опоры моста и думал:
    Это совсем не то, что в школе. И не то, что на шоссе. Если вы живете в частом доме. Скажем, в срубе. У вас всегда будет пахнуть опилками. Всегда. В нос будут попадать мелкие кусочки стружки. Начнется невыносимый кашель, если у вас есть аллергия. Подумайте об этом, прежде чем строить себе деревянный дом. А то обычно люди даже не могут понять, отчего у них так зудит в носу или в горле. Впрочем, уже поздно. Если у вас просто дом. Скажем, из кирпича. То это сродни квартире. Тут может пахнуть чем угодно. В зависимости от вашего образа жизни. Если вы курите, вся квартира… Не важно. Вы можете открыть на кухне все окна или даже курить, наполовину высунувшись из окна, или курить на балконе. Один хрен, если вы курите, абсолютно вся квартира, каждый квадратный сантиметр мебели будет излучать неприятный простому человеку запах. Горький запах. Запах сигарет.
    Взяв столовую ложку и подстилку, я уселся за большой дубовый стол и стал с усердием уминать обед. Ложка за ложкой пропадали где-то в недрах моего рта. Суп вливался в горло, я жадно глотал, и жидкость по пищеводу поступала прямо в желудок, в такую себе мышцу. Я давно дал себе слово не думать о своей подпольной работе за едой, поскольку это ни на шутку мешало пищеварению, как те же советские газеты. Впрочем, раз в голову лезли мысли о разбитом додже, наверное, их стоило перебить мыслями о Денисе и ему подобных. Чьи души я только не отпускал. Разве что негров. Были даже желтокожие. А негров не было. Умные люди, глупые, откровенно тупые, сумасброды, интеллигенты, красивые, уродливые, просто придурки, имбицилы, недоразвитые, добрые, лицемерные, подлые, божественные, ничтожные и попросту неизвестные. Все были. А негров не было. Я все жевал. Или сёрбал. Черт его разберешь.
    Если у вас по дому бегает маленькая глупая собачка какой-нибудь гламурной породы с розовым бантиком сбоку, то там однозначно будет пахнуть мочой и не важно, что вы дважды в день выносите вашего прекраснейшего питомца на улицу. А, если в компанию к ненормально псу прибавить еще и жирного, увесистого кота, то запах в комнатах наполнится каким-то объемом. Он станет более разнообразным и что ли правдоподобным. И тогда любому школьному туалету, поверьте моему опыту, никак не сравниться с вашими хоромами. Никак. У него нет шансов.
    Я встал из-за стола и поставил тарелку у раковины. Все равно мыть ничего не надо. Надо только, чтобы мама поставила все в посудомойку и нажала парку кнопок. Это не трудно для нее. Так она говорит. Стряхнув подстилку не понятно, зачем, я вышел из кухни. Обычно я сначала переодеваюсь, а потом уже сажусь поесть. Но сегодня у меня ни на шутку разыгрался аппетит, отчего я сделал наоборот.
    В мою комнату вела темная дубовая дверь с почти черными разводами, что на самом деле являются всего лишь рельефом дерева. На общем фоне выделяется только изящная, сделанная по форме слегка свернутого листка клевера, дверная ручка золотистого цвета. Я нажал на нее и толкнул дверь от себя.
Тут же лучи солнца ударили мне в глаза, проходя сквозь большие, практически на всю стену, окна. Если стоять посреди комнаты  над вами будет висеть очень интересная люстра из слоновой кости. Бежевого цвета, даже, скорее, кремового, весом около двенадцати килограмм, она свисает настолько величественно, насколько это возможно.
Обои в мое небольшое царство выбирала мама. Она несколько дней ходила по магазинам в надежде найти что-нибудь по-настоящему стоящее и наткнулась на это: бежевого цвета полотно с разными ромбовидными узорами, переплетенными между собой листьями спонтанно вьющихся роз. Мне понравилось. Слева от входа стоял большой шкаф. Большой шкаф из такого же материала, как  и дверь: натуральный дуб. Почти пустой шкаф с множеством множеств отделов, на заполнение которых у меня бы ушли месяцы, а то и годы. Большой, на всю стену, с встроенной двухместной кроватью и зеркалами по бокам. С маленькими золотистыми ручками, которые были в форме фруктов. Каждый фрукт соответствовал определенному отделу с вещами. Большой шкаф имеет ручки с яблочками. Узкие, но длинные полки – с грушами. Просто прямоугольные открывающиеся ящички – с апельсинами. Небольшие ящички для нижнего белья – с бананами. Когда я был маленьким, я очень любил рассматривать эти ручки-фрукты, мечтая, что съем их когда-то. Но так и не съел.
Справа от двери стояли книжные полки. Такого же темно-коричневого цвета, смастеренные из дуба, книжные полки с вмонтированным прямо посредине огромным письменным столом с красивой, выкрашенной в зеленый, кожей крокодила посередке. Только писать не всегда удобно, поскольку кожа имеет определенный рельеф: приходится что-то подкладывать. Полки, конечно, заполнены книгами под завязку: я очень любою читать. Тут есть яркие переплеты современной английской литературы, более объемные книги американских авторов, беллетристика, документалистика, какой-то романтически бред на родном языке, немного хороших русских детективов и, конечно, классика мировой литературы.
    Я открыл дверцу шкафа, потянув за ручку-яблоко, и достал оттуда свою домашнюю одежду: синий спортивный костюм, сделанный в Китае из какой-то синтетики. Одев его, я повесил свою школьную форму на вешалку и отправил ее на место. В ящичек с ручками-грушами.
    Очередной раз, сидя у третей опоры моста, я думал:
    Денис был нормальным парнем. Точнее, Денис - нормальный парень. Без особенных тараканов. Слегка слабохарактерный и немного небрежный. Внимательный, но слишком рассеянный. Точнее, внимательный там, где не надо. Завтра он, наверняка, не проснется. Или он уже спит своим холодным, вечным сном. Я только отпустил душу. И мне стыдно за это. Но я ничего не могу поделать. Такой договор. Я никогда не отпускал близких мне людей. И Дениса таковым назвать сложно. Он мне не близок. Он почти ничего про меня не знает. И я про него тоже почти ничего не знаю. Мы, словно старые соседи, которые ходят друг к другу раз в полгода выпить чаю и побеседовать про погоду. Так что я не был расстроен.
    Притащив свою сумку из прихожей, я сел за стол и стал раскладывать учебники. Алгебра. Украинский. Английский. Физика. Биология. Такие же тетрадки. В клетку.  В линейку. Я никогда хорошо не учился. Просто, родители всегда ставили образование на первое место, отчего мне приходилось гнуть спину в учебных заведениях. Мои одноклассники были совершенно же другого настроя. Они считали, что учеба вовсе не привносит в их жизнь облегчения и были уверены, что можно не учиться. Впрочем, я думаю, раз ты уже пришел в школу за которую твои родители заплатили деньги, доучись там до конца. Доучись хорошо.
    Домашнее задание никогда не давалось мне легко. Даже, если я внимательно слушал учителя. Даже, если я кропотливо вел конспект. Даже, если я старался. Сидя на стуле, я откинулся назад и, держа руки у висков, опрокинул голову. Потолок. Белый. Белый потолок. Теперь он помогает мне расслабиться. Как кому-то музыка Шопена. Как кому-то четки. Как кому-то море. Как кому-то книги.  Первым делом стоит закончить домашнее задание по алгебре. Это сложная наука, требующая математических исчислений. Требующая мозгов. Немало мозгов. И я завидую тем, кто их имеет.
    У третей опоры моста я думал:
    Наша квартира обладала явным преимуществом по сравнению с остальными источниками запаха: она пахла ремонтом. Так всегда. Все новое пахнет удивительным сплавом клея, штукатурки, лака и прочего строительного хлама. В воздухе стоит пыль, впоследствии, оседающая на нововвезнную мебель тонким шелковым слоем. Можно подойти и аккуратно повозив пальцем, начертить какой-то замысловатый, ничего не значащий узор. Еще в квартире пахнет нашими вещами. Постиранными в новой стиральной машине, вещами. В уборной пахнет лимонным освежителем воздуха. На кухне – недавно приготовленным рисовым рагу. В гостиной могло бы пахнуть сверхнавороченной электроникой, если бы все эти широкоэкранные телевизоры, принтеры, сканеры, музыкальные центры и мультимедийные проигрыватели с их кучей проводов могли хоть как-то пахнуть.
    Алгебра давалась с трудом. Куча каких-то формул. Непонятные для меня задания. Но я все равно упорно делал. Учительница никогда не проверяла суть. Ей было важно, чтобы у меня в тетради было что-то написано между двумя «Классными работами». Как всегда, она просто пройдет мимо, посмотрит в мою открытую тетрадь и поставит заветную роспись. Алгебра – это вообще малопонятный мне предмет. Это условность. В мире куча людей. В мире шесть миллиардов людей. Вся штука только в том, что эту кучу мы решили называть шестью миллиардами. Один кот. Два кота. Три. Почему это – один кот, а это – два? Только потому, что мы решили, что это – один кот, а это – два. Дважды два равно пять и меня не интересует многозначимое мнение других. А вы носитесь со своими четырьмя. А что такое ноль? Это тогда, когда ничего нет. Но как может ничего не быть? Никак.
    В школе мы изучаем геометрию. У нас параллельные линии не пересекаются. Есть точки. Перпендикулярные прямые образуют углы в девяносто градусов. Тут есть фигуры: треугольники, квадраты, прямоугольники, трапеции, параллелограммы. Теоремы, гипотезы и аксиомы. Вот только в космосе параллельные прямые пересекаются. Физика, как и химия, как и биология – это все созерцательные науки, которые не являются точными. Ты сидишь, смотришь, записываешь и делаешь выводы. Не все законы применимы во всех средах. Не все так просто. Много необъяснимых аномалий. Много нюансов. Это не точные науки. Это условно-созерцательная попытка систематизировать знания человека о себе и окружающей среде, а так же о взаимодействии.
    Раздался звонок в дверь, отчего мои размышления прервались. Я поднялся со стула и пошел открывать. Когда я был маленький, процесс открытия двери занимал несколько минут: сначала я долго нес стул из столовой и приставлял к входной двери, дабы стать на него и уткнуться в глазок. Рассмотрев там порядком уставших родителей, я снова спускался на пол и уносил стул. Только после чего двери распахивались и мама с папой имели возможность зайти. Сейчас же все несколько иначе:
    - Кто там? – Спросил я исключительно на автомате, зная, что это родители.
    - Это мы.  Твои родители. – Прозвучало из парадного. Я стал поворачивать ключ, смотря в глазок. Там стояли двое: женщина среднего роста с длинными, выкрашенными в белый цвет волосами. На ней был красный пиджак, юбка и белая блуза с серебристыми пуговицами. Мужчина. Достаточно низкий. Впрочем, по росту я пошел в мать. Его небольшое пузико облегал серый в белую полосочку пиджак, а на ногах смешно болтались слегка великоватые брюки.
    - Привет, сынок. Как ты тут? – Спросила мама, целуя меня в лоб. Я старался слегка отстраниться, поскольку не любил эти, как принято выражаться, «телячьи нежности».
    - У меня все в порядке. Пришел со школы, поел. Сел делать уроки. Сейчас закончу и пойду футбол смотреть.
    - Отлично. – Сказала мама, снимая второй туфель. Первый уже стоял возле небольшого шкафчика, где зимой висели все наши вещи. Возле небольшого, достаточно узкого, но высокого бежевого шкафчика. Возле шкафчика с зеркальным фасадом на небольших серебристых ножках.
    - Футбол смотреть? Я тоже посмотрю. – Сказал папа.
    - А лучше бы не смотрел. – С усмешкой возразила мать и добавила что-то еще.
    Тишина. Меня как будто оглушили. Словно я – штанга футбольных ворот, по которой только что с трех метров попали мячом. Как будто я сахар и только что меня бросили в чашку с горячим чаем, с кипятком. Я таю. Словно я теряю сознание. Словно я – снежинка на теплой перчатке Господа.
    - Ладно. Я уроки пошел заканчивать. – Сказал я, сдерживая себя. Закрыв за собой дверь, я облокотился на нее и медленно сполз на пол. Моя спина вся вспотела, отчего на дубовой двери остался небольшой развод, слабо поблескивающий на свету. «Футбол смотреть? Я тоже посмотрю. А лучше бы не смотрел». – Это фраза. Очередная фраза, после которой я должен отпустить душу. Пусть это был бы мой лучший друг. Мой дальний родственник. Моя бывшая няня. Мой несуществующий пес. Мои нереальные братья или сестры. Пусть бы мне пришлось отправить на тот свет души целого государства, пожалуйста: Ливан, Ангола, Перу или Габон. Их мне не жалко. Но мои родители…
    Я встал. Утерев салфеткой капельки пота со лба, я сел за стол и стал думать. В первую очередь следовало бы убрать все учебники и тетрадки куда-нибудь в сторону. Я быстро открыл дневник и, сверяясь с расписанием на следующий день, собрал вещи. Ручка, карандаш, резинка, линейка, циркуль, транспортир. Пенал я уже очень давно не носил, года три, наверное. Химия. Геометрия. Немецкий. Русский. Физкультура. Музыка. Сумка собрана.
    Я посмотрел на часы: те демонстрировали половину восьмого. Рановато для сна. Я включил настольную лампу и выключил верхнее освещение в надежде создать более благотворную для размышления обстановку. Темно коричневый стол, верхняя часть которого была обтянута зеленой кожей крокодила, теперь освещался одним небольшим световым кругом. В средине самый яркий свет. Практически желтый. Словно ты стоишь и пялишься на солнце, светящее из земли. Желтое солнце. Дальше шел еще один круг. Вокруг того еще один круг. Уже менее светящийся. Менее желтый. Словно свечение вокруг желтого солнца. Словно обод. Затем еще один. Третий. Еще менее яркий. Еще менее значимый.
    Нет. Я не испугался.
    Нет. Я не был в бешенстве.
    Нет. Я не паниковал.
    Я не могу отпустить души своих родителей. Своей мамы, что стоит сейчас на кухне, хоть она и устала на работе, но готовит какую-нибудь вкуснятину. Своего папы, который работает по десять часов в день на своей фирме, на своем небольшом аграрном предприятии. И дело вовсе не в том, что лично мне дает их присутствие в моей жизни. Дело в том, что я люблю их, своих родителей.
    Это невозможно. Господь не может так шутить надо мной. Он, словно какой-то шарлатан, обманул меня, поставив на стезю незнакомого мне леса. И у меня совершенно нет выбора. Ведь, одному только ему известно, что произойдет со мной, не отправь я их души. Впрочем, нет. Я не могу.
    Сердце билось. Обычно, это происходит, когда ты бегаешь. Ты пробежал немного. С километр и, посмотрев на часы, приставил к своему запястью руку. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. И так ударов до ста двадцати с лишним в минуту. Еще можно засечь всего пятнадцать секунд, посчитать удары и умножить их на четыре. Это все не важно. Главное – результат. Я приставил руку к запястью и начал считать. Оказалось, что я пробежал свой километр. Притом, пробежал достаточно быстро. Явно финишировал не последним.
    Я решил, что было бы неплохо может быть даже не смотреть футбол, а отпроситься спать пораньше. Лечь в свою уютную кроватку и еще немного подумать. Подумать о том, что уже решено. Подумать о том, о чем думать не целесообразно. Подумать об отпускателе душ.
    Новый запах ударил мне в нос. Это мама жарила лук. Его ни с чем не спутаешь. Кажется, будто это что-то на гране сладкого и горького. Будто это нечто шипящее, жарящееся. Нечто маленькое и невкусное. Нечто, схожее со слизью или еще какой-то гадостью. Сладкое и горькое. Дополнение к блюду.
    Я вышел из душа. Мокрый. С меня капало на пол, отчего там образовывались небольшие водные круги, схожие с теми, что оставляют на поверхности озера камни-жабки. Взяв с полки свое любимое синее полотенце, я вытерся и пошел в комнату.
Там меня ждала расстеленная кровать. Мягкое одеяло, укутанное в молочно-белый пододеяльник. Две большие подушки. Я уложил на них свою мокрую, вымытую голову и закрыл глаза. Свет уже был выключен. Только маленькая желтая полоска виднелась под дверью, да звездное небо излучало некий свет сквозь плотные шторы в комнате.

Продолжение следует.


Открыть | Комментарии 2

Из жизни третьей опоры моста (стр. 1-4)


Здравствуйте, дорогие друзья. Спешу сообщить вам, что дела у меня более-менее нормально. Только вот несколько заболел, хотя, надеюсь, не на долго. Пишу не просто так - хочу выложить одно свое произведение (которого нет в книге), написанное в Июле 2010-ого. Это, как мне кажется, еще не повесть, но уже и не рассказ, навеянный летними деньками, оконечной школой и всеми прочими факторами влияния, что меня тогда окружали (с двумя альтернативными концовками).

Итак, перед вами произведение под названием "Из жизни третьей опоры моста" (выкладывать придется по частям, так как оно весьма немаленькое; следующий кусок ждите завтра/послезавтра):

    Я потянул на себя белую дверцу. В нос тут же ударил неприятный запах школьной столовой, а моему взгляду открылась часть коридора и лестница. Людей в здании еще не было: слишком рано. Только тучная консьержка сидела в небольшой коморке и смотрела на меня своими глазами-бусинками, тонущими в рыхлой жирной коже. Ее маленькие ручонки с неаккуратно обдертым лаком на ногтях все время теребили кусок оконной шторы. Ее духи с запахом роз в радиусе пяти метров перебивали все прочие запахи, включая ароматы столовой. Грязные волосы всегда собраны в плотный пучок. Ее, мягко говоря, пышную фигуру по понедельникам облегало застиранное желтое платье с цветочками; по вторникам – белая, явно подстреленная, блузка и черная юбка до колена; по средам – бежевый сарафан с какими-то наполовину оборванными висюльками; по четвергам – льняные светлые брюки и свитерок с короткими рукавами; по пятницам – черт его разберешь.
    - Мальчик. – Обратилась она ко мне своим до ужаса писклявым голоском. – Чего это ты так рано пришел?
    - Я всегда так прихожу, если вы не заметили. – Ответил я. – Просто живу очень далеко. Вы мне ключик от кабинета не дадите?
    - Администрация запрещает выдавать ключи от кабинетов детям. – Отчеканила тетя, словно запрограммированная.
    - И на том спасибо. – Я повернул направо и пошел по коридору в сторону нашего класса. Солнечный свет в окна не попадал, поскольку те выходили во двор школы, отчего в помещении царил полумрак. Пройдя мимо двери в столовую, я слегка сморщил нос: чем ближе вы приближаетесь к источнику плохого запаха, тем выше взбирается ком в вашем горле. Сквозь слегка приоткрытую дверь можно был рассмотреть место жизни всех школьников весом более восьмидесяти килограмм. Какие-то женщины, уже перешагнувшие черту бальзаковского возраста, ставили на плиту огромные стальные кастрюли; дама с неистово накрашенными губами сортировала вилки и ложки по ящичками; какой-то молодой парень, грузчик, нес ящик с соками к буфетной стойке.
    После двери в столовую окна чудесным образом прекращались, отчего свет в коридор не попадал вовсе. Казалось, что идешь по какой-то глубокой пещере, оставленной в скале племенем древних. Кабинет сто двадцать. Сто двадцать один. Сто двадцать два. Я остановился. Бежевая сумка, увитая кожаным коричневым узором, плюхнулась на пол. По пустому коридору прокатилось глухое эхо: как будто кого-то огрели по затылку воздушным шариком. Я потянулся одной рукой в карман за ключом, а другую положил на дверную ручку. Дверная ручка отвалилась. Абсолютно ничего удивительного. Уже с полгода эту ручку не могут привести в порядок. Подняв ее с пола, я приделал этот кусок золотистого металла, изогнутый буквой «г» на место и открыл класс.
    Иногда я сидел у третей опоры моста и думал:
    Как ни странно, школа – кладезь неприятных запахов. Кроме абсолютно отталкивающего запаха школьной столовой тут есть еще целая гамма плохо сочетающихся между собой ароматов. Вот кто-то не закрыл двери в мужской туалет и оттуда несет так же плохо, как из раскопанной могилы на городском кладбище.
Нет. Я не вскрывал гробы.
Каждый, проходящий мимо, способен осознать, что же является источником запаха. Впрочем, подобное амбре прямо в коридоре является шокирующим, для девушек. Это всего лишь от того, что дверь в их туалет почти все время закрыта. Хотя, поверьте, запах там не лучше, чем в мужском.
Нет. Я не хожу в женские туалеты.
    Еще один запах может застать вас врасплох: мужская раздевалка. Десять парней, а иногда даже больше, каждую перемену заходят туда потные и вонючие, чтобы снять с себя мокрую одежду и натянуть на влажные тела свои пестрящие узорами рубашки. Каждую перемену они снимают промокшее носки, как правило, черные, и надевают новые, доставая те из своих страшно фирменных спортивных сумок. Поправляя галстуки, они не замечают этого отвратительного смрада, исходящего от них же самих и их одежды.
Нет. Я не нюхаю мокрые носки.
    Я снова вышел в коридор из класса. Потянуло прохладой: это в коридоре и кабинете открыты окна, и ветер образует сквозняк. Когда я был маленький, я думал, что таким образом окна общаются между собой, посылая друг другу дружественные потоки прохлады, через весь дом. Эти потоки, сметая на своем пути листы бумаги и тетрадки с моими рисунками, приносили другим окнам хорошие вести. А потом наоборот.
    Я шагал в сторону туалета. Мой нос сморщился. На углу коридора смешались три несовместимых запаха:  кофейные зерна боролись с мочой, заручившись поддержкой духов консъержки. Видимо, в учительской кто-то пил кофе еще вчера, отчего запах сохранился и до сейчас. Кажется, бразильский кофе. Я точно нюхал такой, когда был в продуктовом магазине последний раз. Мой друг сказал, что если вынюхать за час банку «Нескафе», то будет штырить не хуже, чем от клея.
 Нет. Я  не нюхал клей.
    На пороге в туалет я почувствовал на себе взгляд тучной консьержки. Она была явно чем-то недовольна, хоть и боялась это высказать открыто. Казалось, она подбирает нужные слова в своей маленькой голове и как только она собралась что-то сказать, я тут же прошмыгнул в уборную. Две раковины без зеркал и пять советских унитазов без дверец. Тех унитазов, на которые невозможно сесть. Тех, которые предназначены, дабы ходить в туалет стоя даже по большому. Или на корточках. Сделав свои дела, я подошел к умывальнику. На всех кранах, что были в туалете, присутствовали красные квадратики, обозначающие горячую воду. На всех. Но горячей воды как таковой в школе не было, сколько я себя помню. То есть, никогда.
    Я повернул ручку. Раздался хлюп – это кран выплеснула немного желтоватой воды. Затем последовал скрип, похожий на звуки, что издает чей-то голодный желудок. И только теперь полилась вода. Ржавая и холодная, слегка гуляющая струя, каждую секунду набирая силы, ударялась о старую раковину. О старую, слегка грязную и треснувшую в нескольких местах раковину, что, в свою очередь, давала воде уйти по трубам куда-то в городскую канализацию, а дальше, наверное, в Днепр. Я подставил руки под воду. По коже тут же пробежали мурашки, а тыльная сторона ладони моментально покрылась мелкими бугорками, что еще называют «гусиной кожей». Помыв руки, я стал закручивать кран. Вода почти прекратилась, оставляя стекать только некоторые незначительные капельки, но я все равно крутил и крутил.
    Остановившись, я стал думать. Потом снова открыл тот же кран. Так же полилась вода, только на этот раз кран не стал плеваться. Только снова поскрипел и тут же хлынул поток. Чуть больше запахло металлом. В школе не было никаких очистительных сооружений или фильтров, отчего вода прямо излучала запах железа. Также пахнут ваши руки, если немного повисеть на турнике, подержать в руке гвоздь, потереть арматуру или просто походить по стройке, где потные рабочие, приехавшие с западной Украины, творят нечто из металлоконструкций.
С минуту я пялился на бегущую воду. Это настоящее чудо. Намного круче, чем телевизор или компьютер; круче, чем играть в футбол или вязать; круче покера или подарков на новый год, когда тебе лет двадцать. Вода, огонь и работающие люди. Я стал закручивать кран. Провернул один раз ручку: поток воды уменьшился. Провернул второй: осталась совсем маленькая струйка. Пол оборота: с кончика крана стекали те самые, вышеописанные капельки воды. Я больше не крутил кран. Через десять секунд капли прекратили стекать в потрескавшуюся раковину. Но моя рука так и тянулась. Так и тянулась, чтобы еще пару рас крутануть ручку крана. Это было возможно. Там оставалось еще полтора оборота. То есть, вода уже прекратилась, и совершенно не было потребности крутить эту самую ручку. Но очень хотелось. Хотелось довести дело до победного конца.
Нет. Я не псих.
Однажды я сидел у третей опоры моста и думал:
Люди всегда так делают. Вот. Все. Уже конец. Больше не надо крутить ручку: вода прекратилась. Больше не надо вырубать лес: просто потому, что вам не надо столько леса. Не надо заготавливать на зиму так много маринованных огурцов: вы все равно их не съедите. Не стоит убивать столько кур за один раз: в вашей морозильной камере слишком мало места. Не обязательно делать что-то до момента, пока ты не сможешь это делать; возможно всего лишь удовлетворить свои потребности.
Нет. Я не закрутил кран.
    Когда я вышел из уборной, консьержка снова недобро на меня глянула, но на этот раз ей удалось спросить:
    - Как ты открыл дверь в класс?
    Концептуально, это интересный вопрос. Мне кажется, что ответ очевиден. Впрочем:
    - Ключом.
    Тетка глубоко вдохнула. Ее шелушащиеся непонятно отчего ноздри раздулись, а губы превратились в одну тоненькую полосочку.
    - Я понимаю. – Сказала она на выдохе. – Но откуда у тебя ключ?
    - Мне его дала учительница. – Ответил я. – Не волнуйтесь. Даже если я разобью окно в классе, вас не накажут.
    Бывает, я сижу у третей опоры моста и думаю:
    Если с утра вы зайдете в кабинет, окна которого выходят на солнечную сторону, особенно, если речь идет о восходе, то вашему носу предстоит услышать нечто вроде запревшего вонючего воздуха, который по консистенции пота ничем не уступает раздевалке на втором этаже. Впрочем, это не самый плохой вариант. Еще у меня в школе есть актовый зал. Иногда туда набивается куча народу, и все сидят там по два часа, выпучивая свои глазища на несчастных музыкантов, что мучают свои инструменты. А все дышат. Как известно, вдыхает человек воздух, а для успешной работы организма ему нужен кислород. Тот, в свою очередь, попадая в легкие, отправляется по сосудам в капилляры пальцев, где происходит газообмен. Выдыхает человек углекислый газ.
    Я зашел в класс. Пока моя ипостась отлучалась в туалет, один из относительно хороших одноклассников зашел в класс и успел усесться за свою парту. Это был Денис. Славный малый невысокого роста и мелкого телосложения. Лицо округлой формы, небольшие глаза, светленькие жиденькие волосенки на голове. Слегка желтоватые зубы и неприятный запах изо рта. Тонкий прямой нос. Бледная кожа. Сутулая стать парня сидела на стуле. Тонкие пальцы правой руки перелистывали страницы учебника. Когда я зашел, Ден резко поднял голову и выпалил:
    - Привет, Ван.
    - Привет. – Ответил я. – Чего сегодня так рано?
Нет. Мне не было интересно.
    - Ну… - Протянул он. – Меня отец подкинул. То есть, подбросил. В смысле, подвез. Ну, короче, ты понял, о чем я.
    Не знаю, на что было похоже мое лицо в тот момент. Наверное, я нахмурил брови, углы моего рта изогнулись – своего рода страдальческая улыбка. Мне надо было выйти из класса, что я и сделал. Прислонившись спиной к белой стене, я посмотрел в потолок. Со стороны, наверное, это выглядело странно. «Отпускаю его душу». – Подумал я. Теперь мое сознание было уверено: завтра Денис не придет в школу, он больше не сыграет в футбол и не увидит солнечного света. Не факт, что он сегодня выйдет из школы. Может быть какой-то неосторожный первоклассник пырнет его столовым ножом в живот да так, что Ден упадет, обливаясь кровью. Может быть, на парня свалиться кирпич или даже два. Или его переедет трамвай. Или какой-то придурок стукнет его веслом по затылку. Впрочем, это уже слишком.
    Часто, сидя у третей опоры моста, я думал:
    Ден был сто двадцать восьмым человеком, чью душу я отпустил. Это была моя маленькая работа. Господь дает мне фразу, услышав которую я должен отпустить человеческую сущность в ад или рай. В прочем, условия таковы, что в рай я могу отправить только одного человека за всю свою жизнь. Это может быть прохожий, гувернантка, парень в костюме деда мороза или банкир, разъезжающий на своем блестящем авто. Господу все равно, да и мне все равно, если честно. Меня можно назвать оппортунистической сукой или отпускателем душ, как вам угодно. Иногда мне самому смешно: не понимаю, как можно было согласиться на такое. Впрочем, в детстве у меня была хроническая пневмония, и тогда я еще не понимал, что, отпуская души, я буду просто давать разрешение на смерть. Вот, как это было:
    Я лежал в палате и смотрел в потолок. Он был серым. Поэтому я и пялился в одну точку. В комнате все остальное было, словно выбеленным. Словно кто-то взял белую краску, баллончик или корректор и измазал все там: белая кровать, белое белье, белая оконная рама, стены, двери и дверной косяк, белые колесики у тумбы, белая тумба, белый халат доктора и серый потолок. Мне казалось, что серый потолок – это нечто, сродни солнцу в тучном небе. Будто вот-вот должен хлынуть ливень, но что-то его останавливает и это что-то – это маленькое солнышко, постепенно выползающее из-за белых гигантов. Это серый потолок.
    И тут произошло нечто невообразимое: маленькая вспышка света и передо мной, прямо на бортике больничной кровати, появился ангел. Сейчас-то я понимаю: это был еврей с явной жилкой предпринимательства и неимоверным стажем работы. Он не представился и даже не пожал руку. Он просто спросил:
    - Глеб, ты хочешь вылечиться? – Ангел-еврей улыбнулся. Он был лысым, большие синие, будто морская гладь, глаза смотрели прямо на меня, а тонкие алые губы молвили. – Ты же хочешь. Я знаю.
    Почему-то я совсем не удивился. Почему-то я просто встретил взгляд парня и с силой ему ответил:
    - Да, я хочу. Но доктора сказали, что это невозможно.
    - Брось. – Возразил мне ангел. – Все возможно. Просто, понимаешь, Господу нужна помощь. И тебе нужна помощь.
    И после этих слов ангел-еврей пустился объяснять мне, что у Бога не десять рук, что он сам мало что успевает, что им нужна помощь. И тут же предложил мне работать отпускателем душ в обмен на мое выздоровление. Маленький я согласился практически не задумываясь только оттого, что мне наскучили белые стены больницы и уж очень хотелось домой. На следующий день я уже ехал с родителями на машине обратно к себе в предвкушении мягкой постельки и теплого чая с домашним печеньем.
    Школа все наполнялась народом. Но наполнение являло собой систему. Если стоять перед входом и вертеть головой то вправо, то влево, можно заметить ряд особенностей. На остановке, что напротив здания школы, маршрутки останавливаются с определенной периодичностью. Соответственно, оттуда, с той остановки, каждые, примерно, восемь минут отходит несколько человек по направлению к моей школе. Они сливаются с толпой, что стоит на пешеходном переходе. И уже оттуда достаточно большая куча народу, сонно перебирая своими ногами, плетется через дорогу к школе. Все в черно-белой одежде. Парни в брюках и пиджаках, а девушки в блузках и юбках. Все как один, чтобы создавать гармонию и поддерживать дисциплину.
    С другой стороны от школы подходят еще ребята. Их всех привозят родители на своих машинах. Там система прибытия зависит от светофора на проспекте. Красный там длиться секунд двадцать. Автомобилисты ждут. Желтый. Поехали. Зеленый. Успевает проехать уже пол потока. Машина за машиной подъезжаю к школе, паркуются. Оттуда выходят такие же дети, как и шагающие через переход. Такие же сонные и одинаковые. В конечном итоге все они сходятся в одну толпу и, из-за слишком низкой пропускательной способности входа в школу, образуется небольшой затор. Каждые восемь минут.
    Очередная подобная толпа прошла мимо меня. Тогда я оттолкнулся спиной от белой стены и вернулся в класс. Он был уже почти полон детьми. Кто-то играл на телефоне, кто-то готовился к уроку, кто-то разговаривал. Учительница, высокая и худая женщина средних лет, переодевала свою обычную обувь на сменную школьную. А именно: она пыталась стянуть с ноги свой туфель красного цвета с красивой золотистой пряжкой и несколькими, сделанными с претензией на драгоценные, камнями. Мне стало ее жаль: так бедная Марина Валентиновна пыхтела. Казалось, что она лопнет от напряжения или двинет себе коленом в челюсть и выбьет пару-тройку зубов.
    «Футбол смотреть? Я тоже посмотрю. А лучше бы не смотрел». – Пронеслось в моей голове. Я стоял, как ошарашенный. Как будто кто-то только что подошел сзади и нагло хлопнул меня ладошками по ушам. Но, на самом деле, это всего лишь следующая фраза. Именно это должен сказать какой-то несчастный парень или девушка, чьи души я отправлю в преисподнюю. Ему не повезет. Как не повезло Дену. Не знаю, по какому принципу Господь отбирает, кого лишать жизни, а кого нет. Наверное, какой-то механизм в его голове отвечает за это. Но пока что меня все устраивает. Ден был хорошим парнем. Точнее, он и есть хорошим парнем. Пока есть. Но, увы, это моя работа – отпускать души. Я ведь отпускатель душ.
    Звонок на урок прервал мои животрепещущие размышления.
Нет. Я не люблю школу.

Продолжение следует.


Открыть | Комментарии 9

По мотивам жизни Эйсебио да Силвы Феррейра


Здравствуйте, дорогие друзья-товарищи. Только что я дописал это, с позволения сказать, творение и сразу же отсылаю его вам для прочтения. Назвать данное произведение сугубо жизнеописанием известного футболиста нельзя, но и обозвать его художественным рассказом также возможности не представляется. Вашему вниманию предоставляется статья "По мотивам жизни Эйсебио да Силвы Феррейра".

    Я до сих пор помню тихие вечера на берегах нынешнего Мапуту, когда вдали золотистым диском солнце пропадало за водами океана, а слабые порывы ветра теребили песок в своих воздушных руках. Можно было сидеть у кромки воды, часами наслаждаясь красотой уходящего дня. Можно, если бы не:
    - Нет! - Пронеслось по всему побережью и уже в следующую секунду в воду хлюпнулся мяч. - Снова! Эйс! Как так можно?!
    Сразу же вслед за мячом кинулся я вразрез волнам, отчего раздался всплеск и белые барашки разошлись в разные стороны. Схватив кожаного прыгуна, я начал грести обратно и уже через минуту совершенно вымокший стоял рядом со своим товарищем, протягивая ему мяч:
    - Достал.
    - Сам ударил, сам же и поплыл.
    - Это редкость. Обычно, вратари бегают за моими подачами. Как и сегодня, впрочем.
    - Тут мне нечего сказать. Ты был лучшим. Эти ребята из «Фер…»
    - «Ферровиарио». - Подсказал я.
    - Именно. Они от страха обделались.
    Я самодовольно улыбнулся, понимая, что товарищ мой абсолютно прав, впрочем, особенности моего характера не позволяли наполняться надменностью, отчего пришлось просто кивнуть, продолжая шагать по рассыпчатому песку.
    После матча прошло не так много времени и хорошее настроение все еще бытовало в наших со Сьером душах. Победа всегда радовала, а если она еще и касалась клуба иностранного, то радость эта удваивалась. Мы, забив пару голов, автором одного из которых был я, положили на лопатки бразильский «Ферровиарио», что уже с месяц бороздил просторы жаркой Африки в специальному туре, отыгрывая товарищеские матчи.
    Безусловным было то, что наш соперник не рассчитывал на подобное сопротивление от команды из португальской колонии, ожидая очередной легкой игры. Впрочем, их предположения обрушились уже в первом тайме, а после финального свистка мнение противников касательно нас совершенно переменилось.
    Наша команда покидала поле под громкие аплодисменты немногочисленных болельщиков, что радовались не меньше самих игроков. Тогда еще не было такой традиции - меняться футболками после игры, отчего совсем еще молодые парни, чьи лица были озарены улыбками, шли переодеваться, благодаря друг друга за хороший матч.
    Поскольку отмечать подобные события мы привычки не имели, то игроки, распрощавшись с тренером, начали расходиться по домам в предвкушении последующих игр за родную команду. За родной «Спортинг».
    - Мне туда. - Вымолвил Сьер, показывая вправо на широкую улицу, уходящую куда-то в глубь городского лабиринта. - До следующей тренировки, Эйс.
    - Увидимся. - Только и оставалось сказать мне, махнув рукой. Впереди меня ждал еще примерно километр берега, бетонные пирсы городского порта и маленький домик в Мафалде - пригороде тогдашнего Лоренсу-Маркиша. Но я не отчаивался, ибо ноги футболиста с раннего детства были приучены к большим расстояниям и тяжбам бедности.
    Последние лучи солнца уже совершенно скрылись за линией горизонта, отчего розовика в небе сменилась на грубо-фиолетовые оттенки, которые в свою очередь должны были превратиться в темно-синий. Вечер все более завладевал просторами континента, а жители города зажигали свет в своих неуютных жилищах, впадая в состояние послеработного отдыха.
    Нынче я часто вспоминаю былое и искренне удивляюсь своей судьбе, но в те времена голова моя была занята лишь только отрывками детского прошлого. Я родился 25 января 1942 года во все еще зависящем от португальских властей Мозамбике, что находится на юго-востоке Африки. Но наша семья не ограничивалась лишь только мной и родителями, ведь, как и все прочие африканцы, у нас была многодетная семья. Я и еще восемь моих братьев.
    С самого детства привязанностью я награждал спорт. Поначалу интересы мои расходились между легкой атлетикой, баскетболом и футболом. Всем я занимался серьезно, полностью отдаваясь делу. На юношеских соревнованиях по бегу мне удалось занять первое место. То же касается и баскетбола - одно время я входил в команду нашего города. Впрочем, среди всего вышеперечисленного наиболее меня увлек футбол.
    Почему именно он, сказать сложно. Но, только исполнилось мне пятнадцать лет, как я отправился в местный футбольный клуб «Спортинг». Насколько мне было известно, команда эта являлась дублером лиссабонской, откуда молодые, но исключительно самые талантливые игроки попадали непосредственно в столицу метрополии. Подобной судьбы желал удостоиться и я, хоть раньше еще никто из наших никогда не летал в Португалию даже на просмотр, не говоря уже о надежном месте в основном составе тамошнего «Спортинга».
    В тот день я спокойно дошел домой и, поздоровавшись с мамой, уселся ужинать. После игры сильно клонило ко сну, отчего я быстрым темпом доел и отправился спать к своему матрасу.



    Спустя месяц.
    - Эйсебио! - Раздался голос моей матери, взрывающий пространство всего дома. - Тебе какое-то письмо.
    Я искренне удивился, ведь никто и никогда не слал мне писем. Более того, слать их было некому - этот факт еще более усугублял мое замешательство.
    - Дай я прочту. - Вымолвил я, забирая из маминых рук конверт. Одного движения оказалось достаточно, чтобы разорвать его и достать письмо. Примерно с полминуты я вчитывался в далекий для мня смысл строк, после чего на секунду замерев, взорвался воплями радости. Мать, стоявшая рядом, с недоумением и даже некоторой опаской посмотрела на меня. Она схватила письмо и стала с жадностью поглощать его смысл. Ее реакция на прочитанное перехлестнула мою. Когда же пришедшие на шум браться начали расспрашивать, что тут твориться, наша мама зачитала письмо вслух (отчасти, чтобы сэкономить время и отчасти оттого, что не все мои браться были грамотными).
    Я должен был ехать в Лиссабон. Меня приглашали в «Спортинг».
    В тот же день я стремглав помчался к своему тренеру. Оказалось, что он получил такое же письмо со всеми указаниями и прилагающимися билетами, но лицо его было окрашено толикой грусти. Как оказалось впоследствии, он вовсе не желал терять такого игрока как я и, более того, не прочил мне великой карьеры за границей. В Мозамбике же он видел меня во главе своего клуба многие годы и считал, что тут нет границ, что могли бы обрамить мой бешеный талант.
    Отвергнув любые аргументы тренера о том, чтобы отказаться, я мигом собрал вещи и уже через пару дней, попрощавшись со всей семьей, я летел в Португалию. Самым тяжелым далось мне прощание с матерью. Она стояла у стойки регистрации и, обняв меня, сказала:
    - Будь молодцом, Эйсебио. У тебя все получиться.
    В тот момент мне хотелось заплакать, но мысли о шумной столице и невиданной славе будоражили мое сознание, подстегивая идти вперед.
    Прошло всего несколько часов и предо мной предстала кабинка паспортного контроля Лиссабонского аэропорта Портела, что находился в северной части города. Миловидная девушка приняла мой паспорт и, сверив фотографию, разрешила пройти далее, чтобы забрать скромные вещи со специальной ленты.
    Выходя в общий зал, где толпилось множество людей, высматривающих своих родственников и подопечных, я искренне растерялся, поскольку совершенно не представлял, куда двигаться дальше. Впрочем, будто бы в ответ на мои внутренние вопросы, из кучи народу вышли двое людей в черных пиджаках и быстрыми шагами направились ко мне. Лица их казались весьма деловыми, что по какой-то неизвестно причине внушило мне доверие.
    - Эйсебио да Силва Феррейра? - Спросил один из них, остановившись совсем рядом.
    - Да. - Ответил я. - А вы функционеры из «Спортинга», должно быть?
    На лицах мужчина образовался немой вопрос, после чего тот, что со мной говорил, задумчиво кивнул и, взяв меня под руку, стал двигаться к выходу.
    - Дела обстоят предельно просто. Сейчас мы отвезем вас в отель. Ведь, мы понимаем, вы с дороги и хотели бы  отдохнуть. А уже завтра мы привезем вас на просмотр на базу клуба, где вы сможете себя показать Гуттманну.
    - Кому? - Переспросил я.
    - Белу Гуттманну. Тренеру, конечно.
    Я сдержанно кивнул и уселся в шикарный, как мне тогда показалось, автомобиль. Никогда раньше не приходилось видеть мне ничего подобного, отчего глаза разбегались в разные стороны, даже не зная, за что зацепиться. Мы ехали весьма долго, пока ребята не привезли меня в обещанный отель и не поселили в номер. Потом они пожелали мне приятого отдыха и напомнили, что завтра приедут ровно в десять - я должен быть готов.
    Весь тот день я провалялся на самой мягкой в моей жизни кровати, уставившись в потолок. Я рассматривал дивные картины на стенах, удивляясь, как возможно такое сотворить, а в полнейший восторг меня повергла ванная, что находилась в уборной. Все тут было в новинку.



    Эти двое и правда пожаловали ко мне ровно в десять. К тому времени мне удалось привести себя в порядок и надлежаще подготовиться для просмотра. Машина быстро довезла нас до тренировочной базы и только ее очертания стали виднеться вдали, как сердце мое забилось быстрее прежнего. Внутри бытовало приятное волнение.
    Автомобиль все приближался и мои глаза остановились на вывеске, встречающей всех проезжающих. Надпись гласила «Sport Lisboa e Benfica». Я, нахмурившись, обратился к одному из мужчин:
    - Вы же функционеры «Спортинга»? Не так ли?
    - Не совсем так, Эйсебио.
    Я начал не на шутку волноваться:
    - Какого черта? Это же «Бенфика»!
    - Тебе все объяснит Гуттманн.
    Бела Гуттманн оказался радушным евреем австро-венгерского происхождения, что доживал свой шестидесятый год на этой земле. Раньше, будучи еще игроком он выходил на позициях защитника и полузащитника, играя в основном за американские клубы, но впоследствии избрал для себя тренерскую стезю. Тут его успех оказался куда более масштабным, чем во времена игральной карьеры. Бела тренировал разные клубы, меняя страны одна за одной. Италия, Румыния, моя родная Португалия, Бразилия - где только не побывал мастер своего дела.
    В тот день я был очень взволнован, ибо ситуация сложилась для меня более чем комично. Письмо мне прислали из «Спортинга», а я оказался я в «Бенфике» и все происходящее казалось мне исключительной глупостью. Я спросил тогда у Гуттманна, что здесь вообще происходит? А он честно признался мне, что решил просто поиграть немного. Как оказалось, письмо и правда пришло мне из родного клуба, а вот Орлы решили просто выкрасть мою персону, дабы я начал играть у них в клубе.
    Через некоторое время я успокоился и, начав понемногу привыкать к обстановке, вошел во вкус игры. Тренер одобрил мои способности в первый же день и сказал, что работая над собой, я смогу завоевать весь футбольный мир. Поначалу Бела не нагружал меня тактическими схемами, давая волю моему таланту, что позволило разгуливаться по полной программе, не ограничиваясь какими-то условностями.
    Как-то раз я спросил у Гуттманна:
    - Как вы вообще про меня узнали?
    Он ехидно улыбнулся и ответил в своей национальной манере:
    - А сам как думаешь?
    - Неужели следили? - Наивно предположил я. Бела засмеялся:
    - Неплохо. Нет, все куда проще. Как-то раз ко мне приехал Карлос Бауер. Слышал о таком?
    Я отрицательно замахал головой.
    - Так вот, это тренер «Ферровиарио». Ну, команду эту ты должен знать.
    - Конечно. Мы выиграли у них.
    - Именно. Так вот, Карлос сказал мне, что приметил на поле одного парнишу, выступающего за местный «Спортинг». Я спросил, кто же он? «Эйсебио» - Ответил тогда мне Бауер. Проблема заключалась лишь в том, что ты вырос не в нашей академии и выступал не за наш клуб, а за величайших противников «Бенфики». Но мы разрешили все вопросы, как ты помнишь.



    Я упорно тренировался, но Бела все не решался выпустить меня в основном составе. Изредка я выходил на поле, заменяя более маститых и опытных игроков, но подобное положения дел меня не радовало, так как хотелось чего-то большего.
    В 1961 году «Бенфика» стала чемпионом Португалии и взяла Кубок европейских чемпионов. Не скажу, что непосредственно я приложил к этому руку, но наличие меня в команде делало мою персону таким же чемпионом, каковыми являлись и все прочие игроки. Победа в чемпионате и обретение Кубка придавало какую-то торжественность всему происходящему, но это нисколько не отбило у меня желание работать над собой. Я, наоборот, удвоил усилия дабы в следующий раз заслуженно считаться чемпионом.
    В мае 1961 года наша команда должна была встретиться в Вене с местным клубом в рамках розыгрыша следующего Кубка европейских чемпионов. Именно тогда меня удостоили чести выйти в основном составе. Идея эта мне приглянулась, так как матч был не самым ответственным, да и особой сложности противник не представлял.
    Я оказался на поле и уже на первых минутах у нас стали появляться весьма приличные моменты. Но любому форварду требуется какое-то время, чтобы несколько «раскачаться», и я исключением не был. Пара ударов прошла мимо ворот, но это лишь подзадорило меня, отчего я постарался играть хлестче. Штанга помешала в очередной раз попасть мячу в ворота. Первый тайм начал понемногу подходить к концу и оправдать неудачу моих попыток забить было довольно сложно. Судья засвистел, давая знать о перерыве. Команды пошли в раздевалку.
    - Что, черт возьми, происходит, Эйс?! - Прогремел на все помещение тренер. - Это должен быть твой звездный час! Идеальный момент!
    Я был полностью согласен с Гуттманном, отчего возразить было ничего. Мне пришлось попросту уткнуться глазами в пол и сказать, что я обязательно исправлю ситуацию. Более Бела никого не отчитывал, так как я был единственным виновником всего происходящего. Ведь команда играла слажено и все атаки оканчивались на мне - на нулевой реализации моментов.
    Во втором тайме командам удалось обменяться мячами, отчего счет стал 1:1. Я же не приложил никаких усилий для, собственно, создания нашего гола и до самого конца поединка находился в тени. В игре запомнился я хорошо, но только тем, что все время упускал моменты и зачастую не мог даже нормально обработать мяч.
    Смотря на эту ситуацию сейчас, то бишь через призму времени и весомого опыта, могу заметить, что ситуация такая вполне нормальна, ведь молодой игрок совершенно нестабилен. Я мог взлететь до небес, зарядившись энтузиазмом, в обычном матче и сорваться из-за волнения в ответственном. Ту игру мы завершили в расстроенных чувствах. Особенно огорчился Бела и я уже начал было думать, будто он засомневался в моем таланте.
    В конце сезона 1960-1961 годов «Бенфика» играла матч во Франции против «Сантоса». Весь первый тайм я просидел на скамье наблюдая за великолепным Пеле. В течении сорокапятки минут бразильцы умудрились положить к нам в ворота три мяча, отчего настроение у команды заметно упало. В перерыве тренер, чье лицо выражало откровенный гнев, пытался спасти ситуацию, морально работая над ребятами. А после, то ли с надеждой, то ли от равнодушия к дальнейшему развитию событий, он подошел ко мне и сказал:
    - Эйсебио, ты выйдешь на поле.
    Радоваться особо было нечему, так как я говорил выше, что на замену уже навыходился вдоволь, впрочем, поиграть на одном поле с неимоверным Пеле казалось каким-никаким счастьем. Я одел свою майку и двинулся на поле, следую за командой. Уже через минуту матч продолжился по свистку судьи и мяч каким-то чудом оказался у меня. Внутренне волнение, как показалось мне сначала, могло бы помешать мне войти в процесс, но ничего подобного не случилось.
    Я заиграл так, как не играл раньше. На следующий день французские газеты писали, что девятнадцатилетний африканец, хоть его «Бенфика» и проиграла бразильскому «Сантосу» 3:5, сделав хет-трик, затмил на поле самого талантливого игрока того времени - Пеле.
    Я был вне себя от радости, так как прогремел на всю Европу. Казалось, в один день я сделался звездой футбола и уже ничто не может помешать мне завоевать весь этот мир. Люди на улицах начали понемногу узнавать меня, тренер стал относиться более доверительно, забыв о той неудаче в Вене, а жизнь показалась мне по-настоящему сладкой. Меня запомнили.
    Вся земля ожидала очередной Чемпионат Мира, что проводился в Чили. Сборные готовились к отборочным матчам и наша исключением не являлась. Португалия попала в одну группу с Люксембургом и Англией. Будучи честным, на вызов в национальную команду моя персона не надеялась, но судьба обернулась к ней другой стороной. И, получив письмо из Португальской Футбольной Федерации, я отправился тренироваться на ровне со всеми.
    Радость еще глубже забралась в меня, поскольку подобный вызов являлся неким признанием в футбольной среде и получить его в девятнадцать лет казалось мне великолепным. Не каждый человек мог подобным похвастаться, впрочем, впервые на поле я вышел лишь только в ответном матче с Англией на Уэмбли. Первый закончился ничьей 1:1, а вот игру с моим участием и вовсе Португалия проиграла. Тогда в нашей группе первое место заняли Бриты, мы - второе и Люксембург финишировал третьим, отчего попасть на чемпионат не удалось. Золотые медали в том году получили Бразильцы.



    Второго мая 1962 года я, в окружении Колуны, Жозе Агуаша и прочих ребят из «Бенфики» вышел на поле стадиона Олимпийский в Амстердаме. Тот матч являл собой финал Кубка европейских чемпионов против «Реала», который судил голландец Лео Хорн. Трибуны уже были заполнены до отвала - по слухам посмотреть игру собралось около шестидесяти пяти тысяч человек.
    Игроки, среди которых имелись Пушкаш, Ди Стефано и Хенто, стали в ряд и, находящийся прямо на поле оркестр исполнил гимны сначала Испании, а после него - Португалии. Наша команда играла по схеме 3-2-5, делая упор исключительно на атаку, что представлялось верным в матче против «Сливочных».
    Уже на второй минуте «Реал» создал у наших ворот опасный момент - это со штрафного Ди Стефано пробил головой. Мы ответили ничем ни хуже, пробив с углового, но вратарь испанцев был на чеку. Силы команд оказались равными и это настораживало.
    Судья засвистел из-за того, что Реал нарушил правила и указал на штрафной с нашей стороны. Сейчас уже не вспомню, кому пришлось его исполнить, но тогда я закричал:
    - Эй! Там! Отойдите! Вы мешаете!
    Стоящие у кромки поля фотографы начали поспешно отходить назад, освобождая место, но вспышки фотоаппаратов не переставали щелкать. Игрок «Бенфики» пробил, но ворота противника так и остались нетронутыми. Минуте на пятнадцатой мяч застал меня стоящего близ линии штрафной «Реала», но мне так и не удалось забить в «девятку».
    Впрочем, наперекор мне, свой шанс не упустил Пушкаш. Уже через две минуты он умело, выйдя один на один с Коштой Перейра, пробил в угол ворот, тем самым возведя на табло единичку, против нашего нуля. Казалось, это должно было подстегнуть нашу команду к более активным действиям, но ничего подобного не произошло.
    Через шесть минут с ударной ноги Пушкаша в наши ворота снова залетел круглый и разница в счете набирала обороты. Перейра бы без проблем взял этот мяч, но он, в свою очередь ударившись о кочку, напрочь изменил траекторию, что и повлияло на ход событий. Казалось, что очередной финальный поединок Кубка европейских чемпионов закончится победой «Реал Мадрида», так как испанцы вели 2:0 в средине первого тайма.
    Впрочем, на двадцать пятой минуте мы получили право на штрафной удар прямо с линии. Возможность пробить была представлена мне. Колуна откатил мяч и я, разогнавшись, ударил со всей силы - круглый прогремел по штанге, отскочив Агуашу, который знал, что надобно было сделать. Счет стал 2:1.
    Десятью минутами позже я снова отправил мяч к нашим противникам, но в створ ворот попасть не удалось. Инициативу в нашей команде взял на себя Кавим, оформив гол прямиком в верхний угол, что сравняло наши с «Реалом» шансы на победу.
    Последним событием первого таймы был очередной, уже третий в этом матче, гол Пушкаша. На замахе убрав защитника, он сумел пробить в нижний угол, отчего на перерыв его команда ушла с каким-никаким перевесом. Но интрига все еще никуда не делась.
    После свистка Гуттманн, с которым мои отношения складывались как нельзя лучше, буквально молился, чтобы мы выиграли этот матч. Его лицо отображало все еще не утерянную надежду, а уста излагали ряд наработанных нами ранее тактических схем, которые следовало бы применить во втором тайме.
    Следующая часть матча началась с того, что Араквистайн пропустил мяч от Колуны, помогая тем самым вернуть «Бенфике» шансы на победу. Мы старались играть увереннее прежнего, прессингуя соперника и не давая ему возможности передвигаться в центр. Мне удалось пробраться по правому флангу поближе к сопернику, но тут же меня сбил защитник, за что мы получили право пробить. Я, как сторона пострадавшая, и реализовал штрафной на шестьдесят пятой минуте.
    Совсем через небольшой промежуток времени мяч снова оказался у моих ног и мне ничего не оставалось сделать, кроме как оформит дубль ударом метров с пятнадцати от ворот. Это был второй Кубок европейских чемпионов, доставшийся не испанцам и их звездному коллективу, а «Бенфике». Наша команда искренне ликовала, надеясь и в будущем стать обладателями этого почетного и до сейчас трофея.
   

В том сезоне мы сумели взять не только Европу, но и Кубок Португалии, хоть и заняли третье место в чемпионате. Подобный сезон невозможно назвать иначе как великолепным, а коллектив - победным. Ведь в клубе к тому времени собралось немало звезд, готовых играть стабильно; звезд, преданных «Бенфике».



    Тренировка окончилась и ребята уже переодевались в предвкушении теплого домашнего вечера с близкими. За окнами солнце садилось все ниже, напоминая мне родные закаты на берегах океана, а кроны деревьев ходили из стороны в стороны, поддаваясь колебаниям вьющегося ветра. Я каким-то образом оказался в раздевалке последним, запаковывая в сумку свои вещи. У двери стоял Бела, чье лицо было определенно омрачено.
    - Может, ты все таки останешься, Гуттманн? - Дружески бросил я. - Выиграешь с нам еще пару европейских трофеев?
    Еврей глянул на меня с крохой ехидства и резко вымолвил:
    - Больше не будет. - После чего, развернувшись, он проследовал вон из помещения.
    В то время я совершенно не предал значения сказанному, поскольку был полон уверенности, что касалась ближайших и дальнейших побед. Никто тогда не мог переубедить мня в том, что «Бенфика» обязательно отвоюет все возможные кубки и медали. Впрочем, сама жизнь взялась переубеждать меня.
    В следующем сезоне - 1962-1963 годов - нам удалось утащить с собой лишь только победу в чемпионате. Даже кубок страны не поддался нашим усилиям, не говоря уже о Кубке европейских чемпионов. В том году мы дошли до финала, где нам представилась возможность встретиться с итальянским «Миланом». В том матче я забил один единственный гол нашей команды, но Аппенинские игрок оказались сильнее на газоне «Уэмбли», отчего мы ушли с поля проигравшими при счете 2:1.
    Далее, в сезоне 63/64 нам удалось обуздать и чемпионат и кубок Португалии, но вот Кубок европейских чемпионов в том году отобрали себе снова же итальянцы на этот раз в лице «Интера», выиграв у «Реала».



    Я сидел на кухне своего небольшого особнячка в Лиссабоне. Передо мной стояла тарелка, где лежала усыпанная уроком яичница с беконом. Завтрак выглядел, признаться честно, весьма аппетитно, отчего я намеревался поскорее его съесть и отправиться на базу своего любимого футбольного клуба.
    Впрочем, внимание мое было отвлечено газетой, лежащей неподалеку. Серая бумага первой полосы пестрела надписями футбольной тематики одна из которых гордо гласила:
«Черная Пантера получил Золотой Мяч»
    Подобная надпись не могла не радовать меня хотя бы оттого, что мою скромную персону именовали столь харизматичным именем, не говоря уже о, собственно, значении этой заметки как таковой. Ведь рассказывалось там о требующем внимания случае: все еще молодой игрок «Бенфики» получил Золотой Мяч, забив в чемпионате 28 голов, тем самым сделав «Бенфику» чемпионом Португалии с 43-мя очками.
    Тот сезоне мы отыграли прелестно, легко орудуя тактиками, что давало на колоссальное преимущество перед соперниками. Я старался забивать как можно больше и в конечном итоге все мои голы получили признание в виде награды к которой, вероятно, стремились все европейские футболисты. Я получил Золотой Мяч.
    Признаюсь честно, что мне пришлось в очередной раз возрадоваться тому, что Мозамбик долгое время оставался колонией Португалии, так как иначе я бы не смог попасть в нынешний клуб, я бы не имел честь играть за сборную Португалии и тем более я бы не сумел получить столь значимую для меня награду.
    К огромному сожалению «Бенфике» снова не удалось отвоевать себе европейский трофей, чему помешал «Интер» с которым мы встретились в финале на стадионе «Сан-Сиро» в Милане, где Готфрид Динс зафиксировал победу итальянцев со счетом 1:0. Поражение в предшествующих финалу этапах казалось нам удобоваримым и изредка даже заслуженным, но вот проигрыш в самой ответственной игре всегда был горьким.
    В 1966 году мы не взяли не одного трофея, придя вторыми в чемпионате после «Спортинга», что не могло не омрачить всю команду. Игроки стали было подумывать, будто наш звездный путь окончен и далее команду ждут лишь только попытки побеждать, но не сми победы.
    Впрочем, от подобных мыслей парней отвлек Чемпионат Мира по футболу 1966 года, что проводился в Англии. В восьмой раз сборные всего мира собирались попробовать свои силы в матчах за самый престижный кубок за все существование футбола. Наша сборная, часть которой составляли игроки «Бенфики», сумела пробраться в групповой этап и попала в общество Венгрии, Базилии и Болгарии.
    В первом матче нам удалось раздобыть победу 3:1 и оставить Венгрию поверженной. Далее Португалия расправилась с Болгарией 3:0, где один гол являлся сугубо моей заслугой. Ну и в конечном итоге из группы мы вышли первыми после выигрышного матча над Бразилией с моим дублем.
    В четвертьфинале нам предстояло встретиться с национальной командой КНДР на стадионе Гудисон Парк в Ливерпуле. Пятьдесят с лишним тысяч человек собралось поглазеть на феерическое выступление, что получилось в итоге. Первые двадцать пять минут полностью забрали себе корейцы, закатив в наши ворота три мяча. Матч, по мнению далеко не одного человека, был окончен победой «узкоглазых» и остальную часть поединка можно было не смотреть.
    Но наш коллектив привык выкручиваться из ситуаций весьма сложных, отчего и данная не представлялась особо проблематичной. На двадцать седьмой минуте мяч оказался у меня и я забил. Еще через несколько минут мне удалось реализовать пенальти, отчего команды ушли на перерыв при счете 3:2. После свистка Отто Глория - бразильский специалист, носивший весьма экстравагантное прозвище «Чуовище», что в те времена занимал должность тренера сборной Португалии, показал нам несколько приемов и четко продемонстрировал что надо делать. Мне же он сказал:
    - Эйсебио, твоя задача проста: ты должен забить.
    Я в какой-то мере и сам понимал, что будучи центральным форвардом, должен проявить себя именно в таком русле и настраивался на веселую игру. После перерыва мне удалось забить еще один гол с игры и снова на «ура» отыграть стандарт. Мы вели 4:3, но мой напарник по команде Жозе Агуаш все никак не мог успокоиться, добив КНДР еще одним мячом, добавив нам преимущества. Мы выиграли ту игру 5:3.
    Двадцать шестого июля 1966 года на стадионе «Уэмбли», где я к тому времени уже бывал, Португалии представлялось сыграть с хозяином чемпионата мира - Англией. Там блистал Бобби Чарльтон, что закатил нам два мяча на который мы смогли лишь только ответить одним - моим - и уйти с поля проигравшими. Тогда все были в крайне плачевном состоянии, поскольку игроки осознавали, что в следующий раз попытать судьбу можно будет лишь только через четыре года. Мы выиграли матч за третье место у сборной СССР, где я впервые увидел их капитана Льва Яшина (ведь мы неплохо общались после того), а Англия, как настоящий хозяин, выиграла Чемпионат Мира 1966.
    Вскоре журналисты прозвали это соревнование «чемпионатом Эйсебио», поскольку я являлся автором девяти забитых мячей в шести матчах, ставши лучшим бомбардиром. А в музее Мадам Тюссо появилась новая восковая фигура - Эйсебио да Силвы Феррейра.



    Чемпионство в Португалии в 1967 и 1968 годах было наше. Кроме того, «Бенфике» в очередной раз пришлось выйти на поле стадиона «Уэмбли», чтобы сразиться там с «Манчестером Юнайтед» в финале Кубка европейских чемпионов, впрочем, удача в самый неподходящий момент от нас отвернулась. Игра подходила к концу, а ворота каждой из команд были лишь единожды потревожены - Чарльтоном и Грасой. Кончетто Ло Белло оповестил всех зрителей о продлении поединка, добавив овертайм, чтобы все же определить победителя. Но положение дел в течении семи минут совершенно поменялось: «МЮ» в лице Чарльтона, Беста и Кидда реализовало три момента, отчего счет моментально изменился на 4:1.
    После того матча «Бенфика» ни разу не выходила в финал Кубка европейских чемпионов, а слова, произнесенные Белой Гуттманном перед его уходом на счет отсутствия в будущем у команды европейских трофеев стали воспринимать серьезнее. Сейчас же, по прошествии множества сезонов, это называют «Проклятием Белы Гуттманна».
    Впоследствии тренером нашей команды стал Отто Глория - тот самый специалист, что вывел сборную Португалии на ранее невиданные позиции - третье место в Чемпионате Мира. На клубном уровне мы стали более близки, отчего я понял, что человек он весьма неплохой, хоть и имеет своеобразные черты характера. Однажды он сказал мне:
    - В Португалии, когда команда проигрывает тренера называют „чудовище”, а когда выигрывает — „Великий”. С ним мы прибрали к рукам немало чемпионатов и кубков, но все эти трофеи были Португальскими.
    В 1968 году в Европе учредили премию под названием «Золотая Бутса», что должна была вручаться лучшему бомбардиру Европы. Первым ее получил я, окончив этот сезон с сорока двумя мячами, а после мне удалось снова стать обладателем этой награды в 1973 году с четырьмя десятками голов.
    В том же году мне пришлось окончить свою карьеру в сборной, учитывая что Португалия даже не прошла отборочный турнир на ЧМ-1970 в Мексике.



    - Как ты, парень? - Спросил у меня врач, ощупывая мое колено. От боли в глазах все плыло и, казалось, что футбол теперь станет для меня лишь только воспоминаниями. Я попытался приподняться, но даже это сделать было сложно.
    - Плохо.
    - У тебя, видимо, что-то со связками. Черт его знает. Надо будет провести детальное обследование и может понадобиться операция.
    Слова эти меня совершенно не успокоили, так как в моем возрасте получить подобную травму считалось весьма плачевным. Впоследствии я даже стал подумывать об окончании карьеры футболиста и перепрофилировании самого себя, но все свершилось совершенно по-другому.
    В 1975 году я ушел из «Бенфики», отыграв за нее 715 матчей и забив 727 голов. Семь раз я становился лучшим бомбардиром чемпионата и одиннадцать наша команда завоевывала чемпионство.
    После моего любимого клуба следовало немало побед. Я неплохо поиграл за Род-Айленд Оушнерс, Бостон Минитмен, Монтеррей, Бейра-Мар, Торонто Метрос, Лас-Вегас Квиксилвер, Нью-Джерси Американс и Униан ди Томар и все эти клубы пришлось мне сменить в течении всего четырех лет. Грустно было покидать мне Португалию и межеваться между этими командами представлялось удовольствием ниже среднего, но я был в откровенно средней форме, а деньги все так же являлись незаменимым атрибутом нашего бытия, так что следовало как-то зарабатывать. Кроме того, я был не единственной звездой футбола, уехавшей в Америку.
    Вскоре мысли о завершении карьеры перестали быть просто мыслями, перейдя в русло реальности. Я по-настоящему прекратил бегать по полю за мячом, стараясь забить, а перешел на тренерский мостик, но не в роли главного тренера, а исключительно как помощник. Вернувшись в Португалию кроме деятельности наставника я решил некоторое время побыть комментатором футбольных матчей и у меня, признаюсь честно, получалось совершенно недурно. «Бенфика» сделал меня своим почетным «лицом» и мне надлежало присутствовать на всех важных мероприятиях клуба, но было совершенно е в тягость хотя бы оттого, что я был легендой этой команды.
    Впоследствии мне предложили административную должность в «Бенфике» и я, будучи рад ежедневно наведываться в  знакомые с девятнадцати лет стены родной команды, согласился. Становясь все старше, я стал куда больше ценить свое здоровье, понимая всю его значимость. Жизнь начал казаться мне штукой достаточно неплохой, достойной человеческого внимания. А душа моя тяготела к спокойствию.
    В 1992 году произошло событие, повергшее меня в замешательство - у стадиона «Бенфики» «Эстадио да Луш» установили памятник надпись возле которого гласит: «Эйсебио да Силва Феррейра: его величество король». К моей персоне после такого жеста вновь появился неподдельный интерес, а заголовки газет в очередной раз стали нарекать мою персону символом Лиссабонского клуба. Я же на это отреагировал весьма сдержанно, придерживаясь своей привычки и поблагодарил руководство «Бенфики» за подобную вещь.
    Несколькими годами позже, а именно четвертого марта 2004 года ФИФА презентовало ФИФА-100 - список лучших футболистов за всю историю, якобы составленный самим Пеле. Я оказался в этом списке на ровне с многими другими звездами мирового футбола, что не могло не польстить бедному старику, забывшему, как выглядит футбольный мяч.
    В 2008 году я открыл для себя то, что в Армении хотят выпустить двести тысяч коллекционных монет с моим изображением. Отказаться от подобного было бы невежливо, отчего я дал свое согласие и теперь любой желающий имеет возможность купить себе серебряную монетку с моим именем. А ведь это какая-никакая слава.
 

    Я давно уже не чувствовал себя хорошо, но ничего более возраста винить в этом нельзя. Когда тебе за шестьдесят ты попросту стареешь в стороне от всего, будто бы никогда и не был причастен к этому миру.
    Наш самолет приземлился мягко, и Москва уже не в первый раз открыла мне свои объятия. Когда-то я и Бобби Чарльтон приехали сюда посмотреть на прощальный матч Льва Яшина, но теперь моего присутствия требовал другой повод. Выходя из аэропорта, я встретил огромную толпу журналистов разнообразных спортивных газет и журналов, что были готовые завалить меня вопросами о моем прибытии. Я остановился и смог выдавить из себя лишь только:
    - Я приехал в Москву повидать своего друга. К сожалению, его уже нет с нами.
    После этого моей персоне разрешили пройти в автомобиль и двинуться в нем на надлежащее кладбище. Примерно через час я вышел из машины и по заснеженной тропе прошел к воротам; со мной проследовали сопровождающие - вдова футболиста и несколько журналистов. В моей голове вдруг появились кадры из собственной жизни: когда я, забив Льву Яшину пенальти, после матча подошел к нему и поблагодарил за игру.
    Но следовало идти дальше - к могиле известного футболиста. Я возложил к памятнику цветы - алые розы - и, перекрестившись, поклонился. Льву исполнилось бы сегодня восемьдесят, если бы он не умер ранее.

Послесловие

    До сих пор я вспоминаю тихие закаты огненного солнца на берегах Мапуту. Это всепоглощающее спокойствие и беспечность юности взывали мою душу к ностальгии. Детство, проведенное в обнимку с футбольным мячом кажется мне безумно далеким и одновременно закончившимся вчера. Что-то внутри подогревает желание еще раз прожить свою жизнь, начиная с первого поражения и заканчивая последней победой.
    Сейчас мне шестьдесят восемь и я искренне доволен прожитым. Казалось бы, мне вовсе ничего не требовалось для искреннего счастья, но все же я тоскую по упущенным возможностям. Мне горько вспоминать поражения в финалах, незабитые мячи и упущенные моменты. Чувство такое, будто во мне остался огонек нереализованного потенциала и вот-вот он вырвется наружу. Но этого не произойдет, ведь Черная Пантера очень уж устала.

Спасибо за внимание. Приношу свои извенения за малое количество фото - не все загружаются.
 


Открыть | Комментарии 14

Новый Год


Как бэ я вас ПОЗДРАВЛЯЮ  с этим замечательным праздником! Побед вашим любимым клубам (только не в матчах с Миланом), счастья, любви и хорошо отпраздновать!


Открыть | Комментарии 12

Сто лучших голов Лиги Чемпионов


Здрасте-приздрасте. Вчера лег в полдвенадцатого, но как всегда долго не мог заснуть, отчего впал в глубокие размышления обо всем и чудом мысленно наткнулся на некогда подаренный мне на день рождения диск. Конечно, дарителя я уже не помню, но вот диск мне понравился. Он назывался "Сто лучших голов ЛЧ". Конечно, как только этот DVD оказался у меня в руках - а тогда я увлекался футболом куда больше нынешнего - я сразу же бросился к телеку, закинул диск в дисковод и, округлив свои глазища, стал пялиться на экран. Голы, признаться честно, на диске есть веьма прозаичные, ну и есть, конечно же, шедевральные.

Собственно, вчера ночью, одолеваемый теми самыми мыслями, я решил поискать сегодня на всем известном ресурсе под название Ютьюб этот самый диск в виде видеоролика. В общем-то, особо труда это не составило, отчего теперь вашему взгляду предоставляется несколько видео, объеденных одной темой - Сто лучших голов Лиги Чемпионов:

Часть Первая

Часть Вторая

Часть Третья

Часть Четвертая

Часть Пятая

Ну, собственно, и все. Спасибо за внимание. Надеюсь, вам понравилось.


Открыть | Комментарии 5

ТОП-11 футболистов, которые плакали на футбольном поле


Здравствуйте, товарищи. Сегодня я наконец-то сдал философию (а точнее мне поставили "добре" автоматом и на этом все кончилось), отчего смог совершенно и полностью окунуться в атмосферу зимних каникул, то бишь поудобнее устесться перед своим ноутбуком и полдня бороздить интернет.

Впрочем, кое-что интересное все же попалось мне под руку. Я усердно использовал Гугл с желанием обнаружить что-либо ценное о некоем известном футболисте (чье био я желаю накатать в ближайшее время), как вдруг, совершенно случайно я наткнулся на один сайт, где было изложено то, что вы имеете честь созерцать ниже.

Собственно, ТОП-11 футболистов, которые плакали на футбольном поле:


Открыть | Комментарии 56

Здравствуйте в стопитсотый


Здравствуйте, дорогие блоггеры, друзья-товарищи, герои и антигерои приславутого ФХБ. Я снова вернулся на сей скромный ресурс, дабы загрязнять эфир, то бишь главную, своими бессмысленными записями. Есть доля вероятности, что задержусь я здесь надолго, но точно такая же доля повествует об обратном. Как карта ляжет, ведь зависит все вовсе не от меня, а только лишь от злосчастных преподавателей не менее злосчастного колледжа, где мне приходиться ежедневно, за исключением выходных, протирать свои джинсы, сдавая злосчастные семинары и прочие весьма специфические, как для вчерашнего школьника, виды контрольных работ.

Вероятно, я даже напишу некое подобие статьи и она увидит нескольких читателей в лице блоггеров, а так же удостоится пары комментариев; более того, есть надежда, что пост будет иметь хоть какое-то отношение к футболу или даже к биографиям футболистов (но как всегда я опошлю статью нарочитой художественностью и она выйдет... как выйдет).

В общем-то, на этом я хотел бы свернуть лавочку и отправиться на диван с целью переключить несколько каналов. Готовиться к завтрашней философии все равно нет смысла (последний экзамен), ибо ни черта я не знаю. Спасибо за внимание.

P.S. Дизайн обновил, че


Открыть | Комментарии 36
Назад | Вперед




Содержание
ОБОЗ.ua